Травница и витязь - Виктория Богачева

На нём не было княжеского плаща — лишь простая тёплая рубаха из домотканого сукна да меховой полукафтан, накинутый поверх. Видно было, что силы покидали его, но сидел он всё равно прямо, спину держал твёрдо, и в этой выправке чувствовалась привычка повелевать и не показывать слабости. Взгляд оставался прежним — пронзительным, тяжёлым, таким, что хотелось опустить глаза.

Все четыре зимы князь смотрел на него, как на неродного, словно ждал, когда Вечеслав вновь оступится, и он к этому давно привык. Привык и смирился: сам виноват.

Но нынче что-то изменилось.

Он прошёл на середину горницы и поклонился, прижав правый кулак к сердцу, и не смог сдержать удивления, когда услышал.

— Как раны твои? Не тревожат?

— Нет, княже, — ответил он и горд был собой за то, что не запнулся, что сумел сказать хоть что-то путное.

Уже не задавался вопросом, откуда бы князю знать про его раны. Верно, отцу рассказал Крутояр.

— Славно, — кивнул Ярослав и впервые за долгие зимы посмотрел на него без тени недоверия.

— Наместник Стемид просил передать тебе кое-что, княже, — произнёс Вечеслав, и мужчина подбородком указал на лавку.

— Садись да сказывай. И ты тоже, сын.

И сесть при себе дозволил также впервые за четыре зимы. Вячко уже был готов ущипнуть локоть: может, заснул с усталости после дороги, вот и видит теперь... всякое?

Тряхнув головой, он поведал, что делалось в Новом граде, когда покинули его норманны и княжич. Говорить о дерзости Звекши Твердиславича не хотелось особенно. Вечеслава никто не спрашивал, но он считал, что боярин белены объелся, когда вздумал сосватать младшую дочь за княжича. Кем бы он ни был, но ровней ладожскому князю не являлся.

И вновь Вячко подивился, когда князь не осерчал, а лишь хрипловато посмеялся.

— Велемиру развязали язык, — сказал Крутояр, поймав его взгляд. — Корни заговора уходят к новоградским боярам.

Десятник кивнул. Он припомнил, что говорил наместник Стемид. И пожалел даже, что напрасно тот из кожи вон лез, чтобы сохранить хрупкий мир.

Ярослав Мстиславич сидел недвижно. На устах у него застыла тонкая, ледяная улыбка, больше похожая на оскал. Но страшнее всего были глаза. В них не было ни гнева, ни жалости — только холодное, ясное обещание смерти.

Вечеслав невольно сглотнул. Дальше всякой меры зашли заговорщики. Отравить князя, убить княжича, пустить норманнов разорять Ладогу... И всё ради чего? За то, что четыре зимы назад им пощадили город, сохранили хлебные места? За то, что не разогнали вече, не избрали новых посадников, не стали выискивать, кто подсоблял норманнам, а кто с ними заодно?..

— Со Станимиром завтра потолкуем, — вторя ледяной усмешке отца, хищно оскалился Крутояр.

Голос его прозвучал жёстко.

Они проговорили ещё недолго, а потом князь обменялся взглядами с сыном, и тот словно мысли его прочитал. Слегка толкнул Вечеслава в плечо и указал одними глазами на дверь и вышел из горницы вместе с ним. Десятник и не мыслил ничего спрашивать, но княжич сказал сам.

— Отец устаёт шибко. Отрава в груди у него засела, дышать не даёт, — прошептал ожесточённо и стиснул кулаки.

Они покинули княжескую половину терема и спустились по сходу в длинные сени. Крутояр провёл ладонью по лицу, стирая оскал, и спросил с лукавой усмешкой.

— Как Мстиславу Ратмировну-то оставил? Когда обратно?

Вячко не стал отнекиваться.

— На Карачун обещался.

— Правда? — Крутояр вдруг оживился. — На Карачун — это славно. Отец ведь тоже собрался в Новый град. С боярами потолковать, — и вновь что-то жестокое, хищное прорезалось в голосе.

Вечеславу подумалось, что не все бояре переживут тот разговор.

В избу к матери он шагал уже глубоким вечером, довольный и спокойный. Обычно бывало иначе, и из терема он возвращался с тяжёлым сердцем. Но нынче уже матушка встретила его сурово поджатыми губами.

— И что за девка с отрезанной косой тебе полюбилась? — спросила она, едва Вечеслав переступил порог.

— Кто рассказал уже? — нахмурился он.

— Добрые люди! Поди, не один на свете живёшь, и что творишь ты — многие видят.

Вечеслав не сдержал трудного вздоха. Разговор с матерью предстоял непростой.

* * *

— Ноги её на моём пороге не будет!

Вячко смотрел на мать и не узнавал. Он не помнил, чтобы она кричала, особенно с той поры, как они с братом подросли. Да и прежде ни к чему было, муж её любил и баловал, сыновей воспитывал сам.

Нынче же красивое, ещё не старое лицо Нежаны исказили обида, злость и страх.

— И отец бы твой не дал согласия! — припечатала она, зная, что делает сыну больно. — Только-только шепотки все стихли, люди косо глядеть перестали, а ты сызнова всё начать хочешь? Обо мне не радеешь, так о брате подумай! Кто за него девку отдаст, коли ты с гулящей свяжешься?!

Выкрикнув, Нежана и сама поняла, что взяла лишку, потому как по лицу всегда спокойного сына пошли багровые пятна, и он треснул тяжёлым кулаком по столешнице, отчего затряслись миски да покачнулся горшок.

— Мстислава не гулящая!

Но идти на попятный было нельзя, и потому женщина, прижав к губам край убруса, тонко и горько всхлипнула, и на глазах у неё навернулись слёзы.

— Кто поклёп возвёл? — требовательно спросил Вечеслав, у которого в груди клокотало так, что дышал он через раз, а перед глазами стояла алая, как кровь, пелена.

И где-то на краю сознания билась, ускользая, мысль, что всё же говорит он с матерью, которая его родила, вырастила, выкормила, и что отца убили, а он — старший сын — её надёжа и защитник, и что негоже подымать голос на мать, но...

Но всё меркло, когда он слышал злые, лживые наветы о Мстиславе.

— Да все! Все так говорят! — не выдержав, и Нежана хлопнула ладонью по столу. — Весь Новый град видаком её позора был, а гридни, что с тобой в дружине, за твоей же спиной смеются!

Она замолчала, пытаясь отдышаться, потому как гнев и ей сдавливал горло. Но упрямство, застывшее на лице сына, дало ей сил продолжать, подстегнуло напомнить о первой ночи молодых.

— И что ты людям скажешь, когда спросят тебя, лёд ломал али грязь топтал*? — выпалила Нежана зло и прищурилась.

Вечеслав даже не дёрнулся. Он вдруг почувствовал непомерную усталость, словно на плечи легла тяжесть, которую он не мог вынести, и все слова, все разговоры показались вдруг пустыми, бессмысленными.

— Стало быть, не примешь Мстиславу? — спросил глухо.

— Не приму! — заупрямилась Нежана. — На свой порог гулящую девку не пущу!

— Добро, — дёрнул щекой ладожский десятник и в два шага подошёл к