Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

— Кристиано!

Тело, навалившееся сверху, сдвигается, и прямо возле моей головы гремит выстрел, такой громкий, что закладывает уши.

Господи. Я сейчас умру.

— Только, блядь, не двигайся… — голос Бенито звучит у меня над головой, и сердце на секунду замирает. Он жив.

Сквозь звон в ушах до меня доносятся еще крики, команды, отчаянные, истеричные вопли напуганных женщин.

Трилби…

Я пытаюсь приподнять голову, но тяжесть сверху не дает даже пошевелиться. Грудь расплющена об ледяной пол, щека болезненно вдавлена в кафель.

Выстрелы постепенно стихают. А вот плач — нет.

Когда тяжесть чуть смещается, я отрываю щеку от пола и поднимаю взгляд. Ладонь Бенито упирается в плитку прямо над моей головой, все остальное его тело все так же придавливает меня к земле. Я выгибаю шею, чтобы разглядеть больше, и вижу его вторую руку — вытянутую вперед. По напряженным мышцам бегут вздувшиеся вены, и взгляд сам собой скользит к его кисти… к пистолету. Я прослеживаю, куда он целится, и меня прошибает ледяной ужас.

Кристиано, Ауги и Николо стоят, подняв оружие, целясь в троих мужчин, которых я раньше никогда не видела. У незнакомцев на лицах застыли злобные, почти восторженные выражения, будто они ждали этого момента всю жизнь. И от этого у меня внутри все сжимается. Но потом взгляд цепляется за Кристиано и его людей, они выше этих троих, нависают над ними, а на полу у ног валяются их ценности, выбитые из рук, как из глупых мальчишек.

Кристиано все еще в смокинге: белоснежная рубашка, бабочка сбилась набок. Он держит пистолет, не отводя его ни на миллиметр от того, кто, по всей видимости, главарь. Выражение его лица непроницаемо, но глаза, темные и расчетливые, не отрываются от человека, сидящего напротив.

Пиджак Ауги уже валяется где-то в стороне, а рукава рубашки закатаны, обнажая мощные, напряженные мышцы, готовые к противостоянию.

Николо выглядит так, будто ему скучно. Он держит руку на весу, прицелившись, и лишь приподнятая бровь говорит о том, что он вообще участвует в происходящем.

Один из незнакомцев скалит губы в издевательской усмешке:

— Ах да. Чуть не забыл. Поздравляю.

Он кивает в сторону пола, и я прослеживаю за его взглядом — белое пятно. Трилби. Желание броситься к сестре тут же вспыхивает в груди, опаляя изнутри, но я знаю, что Бенито не даст мне сдвинуться с места. Ее тело содрогается, поверх нее лежит мужчина, прикрывая от пуль, в то время как Кристиано держит под прицелом весь зал, защищая нас всех. Я не вижу, кто это.

Когда заговорил ее новоиспеченный муж, голос его был тонким, ледяным, полным той ненависти, которую обычно берегут только для самого дьявола:

— Не припоминаю, чтобы я звал Маркези.

Я бросаю взгляд на троих незнакомцев, и по телу поднимается настоящая, чистая, ничем не разбавленная ненависть, такой ярости я еще никогда не чувствовала.

Тот, в кого целится Кристиано, выглядит самодовольно: крючковатый нос, будто слишком большой для лица, и мерзкая ухмылка. По обе стороны от него стоят двое помоложе, словно его копии, только посвежее. Такие же противные, с одинаково надменной осанкой и мерзкими прищуренными улыбочками. Тот, что слева — сухощавый, держит пистолет, направленный прямо в грудь Ауги. А справа — широкоплечий, с грубой челюстью, не сводит взгляда с Николо, целясь в него.

Тишина повисла между ними, как густой туман. Только редкие, прерывистые вдохи и всхлипы где-то на фоне прорезают напряженное молчание.

Один из них заговорил, и от звука его голоса мое сердце сжимается, будто кто-то скрутил внутри тугую пружину. И вдруг в голове всплывает чужой, тихий, почти детский вопрос: «Это тот же голос, который слышала моя мама»

— В приглашении не было нужды, Кристиано, — произнес он. — Мы бы все равно пришли. И к тому же, периметр у вас был настежь открыт.

Трое Ди Санто, стоявшие с оружием наготове, не дрогнули ни на дюйм, хотя я понимаю — это для них как гром среди ясного неба.

— Территория была под охраной, — выдавливает Кристиано. — Скольких вы уже положили?

Ауги чуть сильнее нажимает на спусковой крючок. Именно его люди держали отель в кольце.

— Сбился со счета, — ухмыляется тот, что посередине.

С пола раздается жалобный вопль. Повсюду, лицами вниз на холодном кафеле, раскиданы гости.

Грудь Кристиано тяжело поднимается и опускается, а хватка Бенито на моем теле становится крепче, цепче.

— Итак, к чему мы обязаны такой чести? — спрашивает Кристиано с мрачной вежливостью.

— Ты должен нам, блядь, деньги, — шипит центральный. Изо рта вылетает плевок и шлепается на пол прямо у ног Кристиано, рядом с его безупречно отполированными свадебными туфлями. — Эта партия могла бы принести нам три миллиона, а ты все просрал. Ради чего? Чтобы просто нас выбесить?

Дыхание Бенито у меня над ухом пугающе спокойное.

— Вы ошивались на наших улицах, — отвечает Кристиано. — Мы имели полное право вас прикрыть. После Ньюарка мы заново поделили территории, и вы перешли границу.

— Нет, это вы поделили их по-новому. Мы с этим никогда не соглашались.

— Этот район ВСЕГДА БЫЛ НАШИМ! — рев Кристиано отскакивает от стен, гудит в ушах.

Я чувствую, как напряглись бедра Бенито рядом со мной, будто он готовится к прыжку.

— Вы сейчас угрожаете семье, которая держит этот город дольше, чем вы, сукины дети, на свет родились, — вмешивается Ауги, потому что Кристиано выглядит так, будто следующий его звук будет ядерным взрывом.

— В этом я не сомневаюсь, Дзанотти, — тянет тот. — Ты, безусловно, выглядишь древнее гор. И уже давно пора сменить стиль управления этим городом.

Николо горько усмехается.

— Да откуда тебе знать, как должен выглядеть хоть какой-то стиль, Лоренцо? Ты и твои братцы еще из подгузников толком не вылезли.

Средний — Лоренцо — сжимает пальцы на рукоятке пистолета, на губах у него пляшет мерзкое веселье. Я замираю, зная: стоит кому-то дернуться, и мы все тут можем лечь.

— Отдайте нам Манхэттен, и мы уходим прямо сейчас. Без лишних трупов, — лениво бросает старший из Маркези.

— Хуй там, — почти усмехается Николо. — Санта приносит подарки только тем, кто хорошо себя ведет.

У Лоренцо поддергивается верхняя губа.

— Я не с тобой разговаривал, урод.

Ответ Кристиано начинается с глухого рычания, сперва слова едва различимы, но с каждым мгновением, по мере того как смысл проясняется, становятся все яснее:

— Ты убил Джио. Лучшего капо моего покойного отца. Потом вы взяли водителя моего брата, в то время как моя жена сидела на заднем сиденье той ебаной машины.

Он говорит ровно, но я никогда в