Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю, меняя угол, чтобы мой член начал тереться о другую, еще более чувствительную часть внутри нее.

— Я сейчас кончу, — выдыхает она, задыхаясь.

— Я рядом. — Я запускаю пальцы в ее волосы и снова целую ее, проникая языком внутрь. Ее киска сжимается вокруг меня, и я вхожу глубже, проходя сквозь ее оргазм, ловя каждый ее стон, каждое дрожание. Я замедляюсь, когда волна уходит, но не останавливаюсь. Меняю угол еще раз, и через секунды она снова задыхается и содрогается подо мной.

— Боже, ты убиваешь меня этими милыми звуками, — шепчу ей.

— Я вообще не могу соображать, — выдыхает она, вся разгоряченная.

— Ты вообще не должна сейчас думать, — тихо говорю я, тяну ее за волосы и медленно вхожу в нее. Мой член наливается все сильнее. Я так близко, что почти теряю связь с реальностью. За нашей спиной грохочут волны, ее бедра обвивают мои. Мне стоит колоссальных усилий, а я, черт возьми, обычно горжусь своим нечеловеческим самоконтролем, просто сдержать оргазм.

Сегодня я хочу съесть ее наслаждение, дрожь за дрожью. Я хочу впитывать его. Я хочу чувствовать ее тело под собой, хрупкое и в то же время сильное. Плененную, но способную разрушить меня до основания, если только захочет.

Ее киска снова сжимается, ведя меня к самому краю. Я заставляю себя не сбиться с ритма. Я хочу тянуть ее оргазм до тех пор, пока она не забудет, как ее зовут.

— Бенито... — выдыхает она, и ее стон наполняет мне уши. Она сжимается еще сильнее, выжимая из меня все до последней капли. Все вырывается из меня и уходит в нее — туда, где ему и место. Перед глазами темнеет, грудь пронзает жар.

Я чувствую себя охуенно неуязвимым.

Я вхожу в нее так глубоко, что чувствую самый край, пока она дрожит подо мной. Делаю последний толчок и прижимаюсь губами к ее влажной шее.

Не в силах смотреть прямо, я закрываю глаза и выдыхаю одно-единственное слово:

— Блядь.

На мое удивление, она тихо смеется.

— Что смешного? — стону я.

— Ты слишком часто говоришь «блядь».

— Оно универсальное, — бурчу, даже не находя в себе сил нахмуриться.

— Да ну?

— Конечно. Может передавать удивление, сочувствие, замешательство... ярость.

Я чувствую, как она улыбается, даже не видя ее лица, моя голова все еще спрятана у нее на шее.

— А иногда это единственное слово, в котором есть нужный мне вес. Настоящая серьезность.

— Как сейчас?

Я поднимаю голову и чуть не тону в ее зеленых глазах. В них — вся глубина океана, что плещется буквально в паре метров от нас.

— Ага. Иногда правильных слов просто не существует.

Пока она не начала задавать вопросы, я поднимаюсь на колени, подхватываю ее за руки и поднимаю вместе с собой на ноги.

— Господи, я, наверное, выгляжу как полный беспорядок, — говорит она, отряхивая волосы от песка.

— Ты выглядишь потрясающе, — отвечаю я.

Обхожу ее, аккуратно поправляю выбившиеся пряди, разглаживаю складки на платье, потом привожу в порядок и свой пиджак. Затем беру ее за руку, и мы вместе идем обратно, туда, где нас ждут наши семьи.

Глава 41

Контесса

— Ты и Бернади? — Бэмби стоит рядом, загнав меня в туалет, с отвисшей челюстью и гримасой осуждения, будто я ударила ее по лицу. — Я думала, ты его ненавидишь.

Я провожу пальцем под глазами, стирая размазанную тушь, и поверх наношу еще один слой блеска.

— Ненавидела.

— А теперь?

Я скольжу на нее взглядом и не удерживаюсь от широкой ухмылки.

— А теперь нет.

Она разворачивается, облокачивается на раковину и скрещивает руки на груди.

— Я вот вообще не хочу, чтобы мне когда-нибудь нравились мужики, — фыркает она, надувая губы. — Все это выглядит как сущий пиздец.

— Ну, да... — я щелкаю застежкой сумочки. — Иногда так и есть. Но оно того стоит.

Я ополаскиваю руки под струей воды.

— Надеюсь, Сера останется одна, тогда мне не придется умирать в одиночестве.

Смеюсь в голос, вытирая руки полотенцем.

— Как-то мрачновато. К тому же, дай себе пару лет, и ручаюсь, ты заговоришь по-другому.

Она отталкивается от раковины и следует за мной к выходу.

— Сильно сомневаюсь.

Когда мы возвращаемся в банкетный зал, там уже вовсю идет танец. Трилби, как всегда, в эпицентре внимания, кружится в своем роскошном платье, подол аккуратно закреплен на талии, превращен в изящный турнюр. Сера танцует рядом, и ее сияющая улыбка заставляет меня саму расплыться в улыбке. Все четыре сестры под одной крышей, празднуем свадьбу нашей старшей, я и подумать не могла, что это сделает меня такой счастливой. Хотя, надо признать, определенную роль в этом, возможно, сыграл один бронзово-глазый консильери.

— С кем это папа разговаривает?

Я смотрю через зал, пытаясь понять, о ком говорит Бэмби.

— А, это мама Николо, — отвечаю, узнав высокую стройную женщину с мягкими волнами черных волос. Очень красивая женщина.

— Они и раньше уже болтали, — говорит Бэмби, и в ее голосе сквозит прохлада.

Я кладу руку ей на руку, чтобы ее успокоить.

— Думаю, они просто нашли общий язык. Это же хорошо, что он может поговорить не только с тетей Аллегрой.

Бэмби хмурится и смотрит на меня.

— У него вообще-то есть и другие друзья.

Я глубоко вздыхаю и пожимаю плечами:

— Я понимаю, что тебе больно, Бэмби. Но мамы нет уже пять лет. Мне кажется, мы не должны мешать папе снова стать счастливым. К тому же, может, у них просто дружба, мы ведь не знаем.

Мой взгляд, будто примагниченный, сам по себе тянется к Бенито. Он стоит на другом конце зала, и смотрит на меня так, что в его потемневшем лице невозможно разобрать ни одной эмоции. Это посылает огненную волну вниз по моему телу только для того, чтобы остановиться, обжигая, у меня между ног.

Я уже собираюсь оставить младшую сестру рядом с огромным вазоном и уйти, но в боковом зрении мелькают тени, и откуда-то из угла зала раздается крик:

— НА ПОЛ!

Повсюду начинаются крики.

Бах! Бах! Бах! — выстрелы отдаются у меня в ушах.

Что-то большое и тяжелое сбивает меня с ног и накрывает собой целиком.

Со всех сторон слышатся вопли:

— Лечь! Быстро, на пол!

Воздух рассекает свист пуль, перекрывая все, кроме хаоса и страха.

Сквозь этот ад мне кажется, что я слышу Серу, и в голове звучит только одна мысль: она жива. Раз я слышу, как она кричит, значит, она жива.

— Ауги! — мужской голос орет. — Ауги, туда!..