Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

и явив скрытую дверь. Неужели! Я оттолкнула Эврена, (частичка души при этом нехитром движении возликовала) выскользнула вперёд и буквально вывалилась в арку Северных древностей. О, воздух. Упоительный. Свободный. И почти свежий — ну, насколько может быть свеж воздух в узкой, заваленной мусором, арке, где стены видели больше мёртвых, чем живых. Но по сравнению с уже изрядно надоевшим коридором и канализационным ароматом — это был упоительный глоток свежести. Я вырвалась за пределы арки, встала чуть поодаль и просто… дышала. Дышала, как будто вся магия этого места заключалась в праве наконец вдохнуть. Один, второй. Медленный. Глубокий. Резкий. Рваный. Дышать, дышать, дышать.

Послевкусие ссоры ещё гудело в груди горьким отголоском. Я злилась. На него, что сейчас очередным теневым плетением скрывал дверь. На себя. На то, как легко он решает, что я должна знать, а что — не заслужила. Да, конечно, я не была полной дурой, и понимала, что это государственная тайна.

Но, твою мать, восстание Тихого Круга тоже отчасти государственная тайна! Народ до сих пор не знает никаких деталей, только лишь то, что теневики взбунтовались, а меня и Эврена почему-то оставили в живых. Никто не знал, что Хаэль убил всех. Разве я не заслуживала права знать, что хоть что-то сохранилось?.. Но ещё больше злилась от того, что часть меня всё ещё искала взгляд того, что уже направлялся ко мне. Я хотела, чтобы он понял меня. Хоть немного. Хоть в чём-то.

Время близилось к четырем часам дня. Солнце лениво клонилось к закату. Я даже немного успела подремать, пока мы ехали в дилижансе с Северных древностей до центра города. Переулок Багровой Ивы встретил нас влажным дыханием города — тяжёлым, настоявшимся на аромате кофе, траурном шалфее и старой медью вывесок. Живот предательски заурчал при виде кристальных булочек на прилавке пекарни, мимо которой мы прошли.

Я прижала пальцы к виску — лёгкое постукивание крови, звон усталости, который никак не унимался после дефицита кислорода в коридоре… и после Эврена. Он шёл рядом, на полшага впереди меня. Сдержанный силуэт, сотканный из ночи, уверенности и какого-то неизменного, раздражающего спокойствия. Он всегда знал, как оставаться равнодушным. Или, по крайней мере, делать вид. У него получалось это особенно изящно после ссоры. Я передумала перед ним извиняться за вчерашнюю ситуацию, когда я держала его на прицеле Велатра.

— Почему именно тут Верин назначила встречу? — спросил он, скептично осматривая вывеску «Чайной у Бессмертной Улитки»— «уютно, тихо, конффиденциально»

Я скосила на него взгляд — в нём всё ещё сидела тень упрёка, всё ещё плескался шлейф того, что мы не сказали друг другу внизу, в коридоре, не сказали утром. Я его ощущала так же ясно, как ощущаю свои серебряные татуировки, когда они зудят на дождь.

— Приватность, — сказала я, стараясь говорить мягко, но голос всё равно вышел резче, чем хотелось. — Здесь… никому нет дела. И, видимо, Эльса решила, что если мы вчетвером будем часто торчать в кабинете — начнут обсуждать. — я пожала плечами. — А сплетни, как известно, — худший из видов магии.

Эврен кивнул, будто согласен. Он шагнул вперёд и толкнул дверь, пропуская меня внутрь. Она открылась с мягким скрипом, как будто чайная сама решала, впустить нас или нет. Внутри пахло… сказкой, укрывшейся под крышкой чайника. Словно кто-то заварил в хрупком фарфоре самый вкусный в мире чай, настоянный на мятах и сливках, на корице и высохших лепестках ванили. Воздух был тёплым и густым, как мёд. Застывший свет золотыми пластами ложился на низкие столы, бархатные занавеси и сдержанную тень кабинок. Где-то стрекотали колокольчики — невидимые, магические. Где-то булькал чай. Статуэтки улиток приветливо были обращены к нам. Я невольно улыбнулась, заметив особенно забавную — в зелёном плаще, как у Торша. Как он там сегодня?.. Всё было настолько красиво, настолько вкусно пахло, настолько было уютно вне времени, что неумолимо бежало за дверью, что я, кажется, впервые за день выдохнула по-настоящему. И отпустила бешенство на Хаэля.

— Вот вы где! — раздался голос Эльсы, лёгкий и звонкий, как искра костра, зажжённого на Лейорин. Она помахала нам рукой из самой дальней и большой кабинки, небрежно откинув золотую волну рыжих волос за плечо.

Мы подошли, ныряя в кабинку и обмениваясь любезностями. Эльса уже устроилась в мягком углу, рядом с ней — о, Ирис, элегантный, как всегда.

— Наконец-то, — вздохнула я, рухнув на бархатный диванчик. Спина вздрогнула от удовольствия, колени разогнулись с предсмертным стоном. — Я не встану отсюда ближайшую вечность. Боги, если я сейчас не выпью чего-нибудь — хоть слюну мирида, хоть настойку на болотной тине, хоть обычной воды — я умру от обезвоживания.

Я нашарила плед рядом с собой и укуталась в него, закинув голову назад, на спинку дивана. О, да, моя шея… Магистр, сняв пальто, сел рядом. Он тихо усмехнулся, скользнув взглядом по мне — ироничным, едва-едва тёплым. Почти человеческим. Почти. Потому что я не понимала, как можно не разваливаться после такой долгой ходьбы!

— Будет вода. Но вода — чайная, — Эльса придвинула ко мне ароматную чашечку с уже налитым чаем из плачущей мяты. — Дожидалась только тебя. — улыбнулась она. — Твой круассан с ветчиной и кристальные булочки. — пододвинула она ко мне по деревянному столу второе блюдо.

Я схватила чашку двумя руками, как спасательный круг, и залпом осушила её. Спасительная жидкость была уже чуть прохладной, но всё равно обволакивающей, как материнское «тихо, тихо». Она стекала по горлу, пробуждая жизнь, пробуждая ото сна уставшие клетки, заставляя мою душу обратно входить в тело. О, как славно жить! Ирис хохотнул и, отобрав у меня пустую чашку, налил мне ещё.

Пока я расправлялась со второй чашкой, глаза бегали по маленькому пространству, осматриваясь — на столе уже дымились два пузатых чайника. Их фарфоровые бока украшали крошечные улитки — настолько изящные, что казались живыми: будто они и правда ползли вверх, оставляя за собой след. Один из них источал аромат плачущей мяты — горьковатый, с пронзительной нотой зелени, в которой угадывалось детство, отголосок леса. Чай пах утешением, которое мне было столь нужно и желанно сейчас.

— Ты — святая женщина! — вознесла я мольбу Эльсе, наплевав на манеры и откусив смачный кусок от круассана. Боги. Слоёное, хрустящее тесто, с тонкой золотистой корочкой, будто его пекли в лучах утреннего солнца, поливали счастьем и валяли в масле, чтобы счастье не сбежало. Ветчина была пряной, чуть подкопчённой, а сыр — мягкий, как сливочное масло, и тянулся тонкой нитью, оставляя на губах солёную