После брака. Бывшие. Чужие. Когда-то любимые - Анна Томченко

Но, если я задумаю действительно уйти, то меня ни твои мордовороты не остановят, ни ты сам. Даже меня беременность не остановит. Подумай об этом на досуге, Макар.

9.

Я оставила Макара стоять в негодовании, в раздражении. Хлопнула дверью машины и, когда завела, выехала на развязку к трассе.

Я сейчас точно не могла сказать, но, по-моему, это был две тысячи седьмой либо две тысячи восьмой год, что-то в этих моментах. Маша ещё в школу не пошла, а Вика, по-моему, трехлетняя у меня была на руках, и Макар настолько заигрался, что потерял вообще какое-либо понимание: что правильно, что неправильно, что можно, что нельзя. Он настолько заигрался, что на него завели уголовное дело. Я его просила остановиться, прекратить. Я очень сильно боялась за него.

Это были те моменты, когда после какой-то драки приезжает домой, то, наоборот, исчезает на пару дней, а потом каким-то волшебным образом в почтовом ящике появлялся конверт с деньгами.

Он психовал, кричал на меня…

— Я не для себя стараюсь. У меня семья, дети. Ты что, хочешь, чтобы Машка в ношенных колготках в садик ходила? Или, может быть, вспомним, что Вика толком ничего не ела после рождения? Даже грудь не брала нормально. Ты чего хочешь?

Чтобы я, как девяносто процентов мужиков, лёг на диван и рассуждал о том, что все кругом воры, бандиты, продали Россию и всё в этом духе? И при этом ничего не делал? Так ты скажи, я могу запросто стать среднестатистическим мужиком. Буду лежать, продавливать диван. Ты выйдешь на работу.

Я и так тогда работала, но он имел в виду другое: “выйдешь на работу, будешь тащить меня на себе”

— Можно как-то иначе... Понизила голос я тогда, чтобы не разбудить детей.

— Можно. — Холодно ответил Макар, вставая из-за стола. - Можно, Лид, иначе.

Например, там, где большие риски, там большие бабки. Я рискую. Вот тебе иначе.

Вот тебе по-другому.

Я ударила его кулаком в грудь:

— По-другому, Макар. А если завтра ты не приедешь домой? У тебя двое дочерей.

Что мне делать? Вот тогда да, я выйду на работу. Не на одну. Не на две. А на три. И только тогда, если ты завтра не приедешь домой, у Машки будут рваные колготки и Вика их будет донашивать. Ты об этом думал?

Он меня перехватил, посадил на стол, толкая коленом мои ноги, чтобы встать между, и навалился.

— Я каждый раз об этом думаю. Поэтому я всегда возвращаюсь. А ты вместо того, чтобы мне нервы делать по вечерам, лучше бы радовалась.

А я не могла радоваться, когда знала, что он непонятно чем занимается, а потом деньги в почтовом ящике.

Уголовное дело было заведено. Там несколько статей: мошенничество, лёгкий вред здоровью и ещё что-то было. Уже не помнила я. Только отчётливо видела перед глазами лицо следака, который напротив меня и который требовал ответы на вопросы, которые задавал. А я же ничего не знала и плакала.

И поздно вечером, собрав девчонок, я поняла, что это край. Я не сказала матери, куда поехала. Я никому ничего не сказала. Просто взяла ключи у одной своей коллеги по пекарне и закрылась в загородном доме.

Хотя в каком загородном доме?

В дачном домике где-то у черта на рогах. Мы прожили так три месяца. Макар не мог нас найти. Пока мама не стала бить тревогу. Пока мама не стала заходиться истериками. Я сидела и не собиралась высовываться с дочерьми.

Я уходила от него, а не от уголовного дела. Мама это знала. Я хотела, чтобы он прекратил. Я хотела, чтобы все закончилось.

Тогда ещё остались в маленьких посёлках телефонные будки. Маме домой звонила.

— Вернись, пожалуйста. Он с ума сходит. Всё у него хорошо. Никто его не судит.

— А ты что думаешь, что я уголовного дела напугалась? — Спросила я тогда горько.

— Мам, я уехала, потому что больше не могу. Я не могу каждую ночь лежать и думать, придёт он или нет. Я не могу сходить с ума оттого, что неизвестно, что меня завтра ждёт.

— Лид, он не будет. Он правда не будет. Он уже и на коленях у меня стоял в коридоре, клялся, молился, божился. Лид, приедь, пожалуйста, просто поговори с ним. Он девочек увидеть хочет.

Мать так плакала в трубку, что ещё спустя неделю я все-таки вернулась.

Я вернулась к ней, а не к Макару. Я долго не переезжала в нашу квартиру. Я хотела, чтобы все изменилось. Чтобы он бросил то, чем занимался.

Да, он бросил.

И только тогда я пришла, уткнулась ему носом в шею, потому что он сделал самое невозможное — отказался от всего ради семьи.

Утром следующего дня я поняла, что нервы ни к черту и надо как-то расслабиться и выдохнуть. Но, к сожалению, выдохнуть не получилось.

— Лидия Антоновна, вы не могли бы спуститься в зал? — Заглянув ко мне, тихо спросила хостес.

— Что случилось?

— С вами хотят поговорить.

— Если это мой бывший муж…

— Нет, это не ваш бывший муж. Спуститесь, пожалуйста.

Что-то было в голосе хостес такое, что меня заставило подумать, будто бы она призрака увидела.

Я медленно встала из-за стола и прошла в зал.

Широкоплечий, ухоженный мужчина сидел у окна и завтракал.

— А что ж вы, Лидия Антоновна, лично не встречаете прокурора из столицы, а?

10.

— Каренский Максим Игоревич.

Он медленно встал и немного театрально и по-шутовски поклонился так, что тёмные пряди упали на лоб.

— Рад лично познакомиться, Лидия Антоновна. И я, конечно, прошу прощения за свою дерзость, что без предупреждения. Но иногда такие визиты очень полезны.

— Чем обязана? — Медленно произнесла я, улавливая и отчётливый подтекст обращения, и тот факт, что Каренский был мужчиной, который не сомневался в своей привлекательности.

Все было намного хуже.

Он ей пользовался.

И за годы беспрекословного подчинения он привык, что его слово будет всегда самым значимым.

— А вы присаживайтесь, я угощаю. — Усмехнулся он и тёмные глаза блеснули, можно сказать, холодом стали.

Я облизала губы и присела за столик напротив Каренского.

— А мне у вас понравилось. -Решил завести светскую беседу этот самый работник юстиции и усмехнулся. Провёл пальцами по