Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

чувство.

Тревожное.

И сильное.

Я сама проверила отвар, вдохнула пар, попробовала каплю на язык.

Горько.

Нормально.

— Ложку, — сказала я.

Марта подала деревянную ложку.

Я приподняла голову мальчика, но он не отреагировал. Тогда аккуратно коснулась пальцами его горла, нащупывая, как проходит глоток.

— Тихо, Сойр, — проговорила я. — Давай. Не упрямься. Пока рано.

Смешно, но именно после этих слов он чуть шевельнулся.

Совсем немного.

Этого хватило, чтобы влить первую ложку.

Половина пролилась по подбородку.

Вторая прошла лучше.

Третья — еще лучше.

Мать мальчика дрожащими руками подхватила чашку, когда я передала ей.

— По ложке каждые несколько минут. Не спешить. Если захлебнется — хуже сделаем.

— Поняла.

Тисса вернулась с охапкой белья и тяжелым меховым покрывалом.

— Печь растопили. Но если так пойдет дальше, к утру в кладовой будет пусто.

Я не стала отвечать.

Пусто будет не только в кладовой, если мальчик умрет этой же ночью.

Я только забрала у нее покрывало, велела согреть его у печи и укрывать ребенка не сразу, а когда начнет хоть немного выходить пот.

Час тянулся за часом.

Я уже не чувствовала пальцев.

Только жар чужой кожи, запах отваров, влажность тряпок, тяжесть век и хриплое дыхание Сойра. Несколько раз его начинало трясти, и тогда мы держали его втроем. Один раз он дернулся так резко, что миска с водой опрокинулась на пол.

Марта ойкнула, но я даже не обернулась.

— Другую! Быстро!

Она унеслась.

Тисса стояла у двери, сложив на груди руки.

Смотрела пристально.

Не как на госпожу.

Как на человека, от которого зависел ответ.

Я чувствовала ее взгляд кожей.

И понимала: если сейчас дрогну, меня не простят.

Ни они.

Ни я сама.

Ближе к полуночи у мальчика начался кашель.

Тяжелый, рвущий, с таким надсадным звуком, что мать вскрикнула и закрыла рот ладонью.

Я быстро подалась вперед, помогла ему перевернуться на бок, придерживая плечи.

— Хорошо, — шепнула я. — Хорошо, давай, выталкивай.

После кашля дыхание стало громче, хриплее, но чуть глубже.

Я прижала ладонь к его груди.

Там по-прежнему клокотало, но уже не так глухо.

— Это плохо? — прошептала мать.

— Это лучше, чем было.

Я не сказала, что до хорошего еще очень далеко.

Около часа ночи Тисса сунула мне кружку с чем-то темным.

— Пей.

— Не хочу.

— Значит, через четверть часа свалишься. Пей.

Я взяла кружку.

Горячий травяной настой оказался крепким, терпким, почти злым на вкус.

Он обжег горло и вдруг вернул мне ощущение собственного тела. Усталую спину. Слипшиеся волосы. ломоту в руках.

Да, я тоже была живая. Пока что.

— Спасибо, — сказала я.

Тисса хмыкнула.

— Рано.

Это прозвучало почти как признание.

Часам к двум в палате стало невыносимо душно. Я приоткрыла внутреннюю заслонку у печи, велела сменить воду и заставила мать Сойра поесть кусок хлеба, хотя она отказывалась.

— Если упадешь рядом с ним, мне придется лечить двоих. Ты этого хочешь?

Она покачала головой и с трудом проглотила хлеб.

Я снова склонилась над мальчиком.

Губы все еще были сухими. Щеки горели.

Но на висках выступили мелкие капли пота.

Я замерла.

Потом осторожно приложила ладонь ко лбу.

Жар не ушел.

Но дрогнул.

Чуть-чуть.

Как лед весной, когда в нем впервые появляется тонкая вода.

— Элина? — шепнула мать.

Я медленно выдохнула.

— Кажется, мы его разворачиваем.

За моей спиной тихо стукнуло дерево.

Это Тисса переставила табурет слишком резко.

Нервы у нее, значит, тоже были.

Просто спрятаны глубже.

Следующий час мы работали еще тише, еще собраннее, будто боялись спугнуть это хрупкое, едва заметное движение к жизни.

Я сама меняла компрессы.

Сама проверяла дыхание.

Сама заставляла мальчика пить по нескольку глотков.

Сама считала удары сердца под горячей тонкой кожей.

Когда за окном пошел особенно густой снег, я вдруг поймала себя на странной мысли: я приехала сюда несколько часов назад, а ощущение такое, будто жизнь до этого была не моей, а чужой.

Словно настоящий воздух вошел в грудь только теперь — в этой тесной палате, рядом с больным ребенком, среди копоти, треска дров и женского отчаяния.

Больно.

Тяжело.

Но по-настоящему.

Под утро Сойр уснул.

Не провалился в горячечный бред, как раньше.

Именно уснул.

Дыхание стало ровнее, хоть и все еще тяжелым. Лоб был мокрым. На шее тоже выступил пот. Я осторожно убрала волосы с его виска и только тогда поняла, что сама дрожу.

Не от страха.

От того, что отпустило.

Мать мальчика опустилась на колени прямо у кровати и разрыдалась — беззвучно, в ладони, всем телом.

Я хотела велеть ей встать, но не стала.

Пусть.

Эту ночь она тоже выдержала на пределе.

Марта сидела у стены, сонная, бледная, с закопченным носом и глазами, которые то и дело закрывались сами собой.

Тисса подошла к кровати, потрогала лоб мальчика своей грубой ладонью, потом посмотрела на меня.

Долго.

Молча.

— Ну? — спросила я тихо.

— Живой, — ответила она.

И после короткой паузы добавила:

— Пока живой.

Я кивнула.