Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

Не тем честным холодом, что идет от стены зимой или от ветра, распахнувшего дверь. Этот был другим — запущенным, хозяйственным, опасным. Холод бедности. Холод дома, в котором слишком долго рассчитывали не на порядок, а на чудо.

Тисса толкнула тяжелую дверь плечом.

— Смотри.

Я вошла внутрь и на миг остановилась.

Полки вдоль стен были заставлены мешками, коробами, банками, свертками, но уже с порога было видно главное: полноты здесь не осталось. В одном углу темнели пустые бочки. В другом валялись свернутые мешки, когда-то полные муки. На длинном столе у стены стояли глиняные баночки с мазями, но половина была пустой или на самом донышке. Возле окна высилась стопка дровяных щепок для растопки, слишком маленькая для конца зимы.

Я подошла к ближайшей полке и провела пальцами по крышке деревянного ящика.

Пыль.

Значит, сюда заходят не так часто, как должны были.

— Кто ведет учет? — спросила я.

— Вела бывшая смотрительница, пока не слегла осенью, — ответила Тисса. — Потом лекарь пытался. А потом ему стало не до того.

— А после?

— После каждый выживал как мог.

Честно.

Без оправданий.

Я присела у мешка с крупой, развязала его и сунула руку внутрь.

На дне.

Совсем на дне.

Поднялась, прошла дальше.

Мука — мало.

Соль — терпимо.

Сушеные травы — почти пусто.

Полотно для перевязок — остатки.

Мыло — несколько кусков.

Сушеные ягоды — жалкие крохи.

Жир для мазей — мало.

Спиртовая настойка — две бутылки и одна почти пустая.

Я открыла один из шкафов.

На верхней полке стояли флаконы с темными стеклянными стенками. Я сняла один, поднесла к свету.

Осадок.

Испорчен.

Второй — почти то же.

Третий — пуст.

Я медленно закрыла дверцу.

— Кто принимал поставки? — спросила я, не оборачиваясь.

— По бумагам — смотрительница, — ответила Тисса. — По факту чаще всего привозили, сгружали и уезжали. Если что-то было не так, разбираться потом уже некому.

— А деньги?

— Какие деньги?

Я повернулась.

Тисса смотрела на меня тяжело, с тем угрюмым терпением, которое бывает у людей, давно привыкших не ждать многого.

— На содержание лечебницы выделяются деньги. Кто-то же должен был закупать на них припасы.

Она коротко усмехнулась.

— Ты правда думаешь, что до нас доходило все, что выделялось?

Я ничего не ответила.

Потому что уже сама это понимала.

Но одно дело догадываться.

И совсем другое — стоять посреди полупустой кладовой и видеть, как эту зиму здесь переживали не по чьей-то милости, а на упрямстве и обмане.

— Бумаги есть? — спросила я.

— В кабинете бывшей смотрительницы. Если крысы не доели.

— Веди.

Кабинет оказался маленькой холодной комнатой рядом с административным коридором. Узкое окно, стол, шкаф, два стула, железная печка, в которой давно не топили. На столе валялись книги учета, связки бумаг, ящик с печатями, сломанное перо и чернильница, в которой чернила давно засохли коркой.

Я подошла к столу и сняла перчатки.

Пальцы сразу свело холодом.

— Марта! — крикнула Тисса в коридор. — Уголь в печь и кипяток сюда!

Через минуту появилась Марта, запыхавшаяся, с сажей на щеке.

— Да?

— Топи.

Она послушно кинулась к печке.

Я тем временем раскрыла первую книгу учета.

Почерк в начале был твердым, ровным, аккуратным. Столбцы, даты, объемы, подписи. Потом — все хуже. Строки неровнее, цифры реже, в некоторых местах записи делались явно разными руками. Под конец и вовсе начиналась мешанина: поставка дров, без подписи; лекарственные травы, без отметки о количестве; полотно, отмечено, но не указано, сколько и какого; крупа — получено полностью, но на складе ее явно не было.

Я перелистнула еще несколько страниц.

Потом еще.

И еще.

Мир перед глазами начал сужаться в одну холодную, ясную мысль.

Здесь не просто плохо управляли.

Здесь годами тянули.

Я нашла лист с недавними поставками и остановилась.

Мука — двенадцать мешков.

В кладовой я насчитала три, и те почти пустые.

Лекарственные травы — четыре больших короба.

По факту — жалкие остатки.

Полотно — двадцать свертков.

На складе — шесть.

Дрова — два полных воза неделю назад.

Во дворе дровяной навес был забит едва наполовину, а у правого крыла уже экономили на растопке.

— Тисса, — сказала я спокойно. — Ты давно здесь?

— Девятнадцать лет.

— Такое было всегда?

Она молчала слишком долго.

Я подняла глаза.

— Отвечай.

Тисса стиснула челюсть.

— Не всегда. Раньше тоже не баловали, но до такого не доходило. Последний год — хуже. Осенью еще можно было держаться. А с начала зимы все будто провалилось.

— И ты молчала?

— А кому мне было кричать? — огрызнулась она. — В столицу? Лордам? Или, может, снегу за окном? Мы писали. Ответов не было. Лекарь посылал бумаги. Смотрительница тоже. Потом одна слегла, второй слег, а поставки все равно шли по бумагам как полные.

Я медленно опустилась на стул.

Вот оно.

Вот почему Мирена говорила так сладко.

Вот почему меня отправили сюда так быстро.

Не просто с глаз долой.

В удобное место, где все и без того трещало по швам. Если лечебница окончательно развалится — виноватой окажется “тихая, слабая жена”, которой доверили дело не по силам. Удобно. Почти изящно.