Ухожу к бывшей жене - Елена Валерьева

обернулась. Медленно. И увидела Артёма. Он стоял у ограждения катка. Один. Без Нелли. В тёмной куртке, с руками в карманах, с лицом человека, который пришёл либо за прощением, либо за новым раундом разрушений.

Заметил нас почти сразу. И пошёл в нашу сторону.

— Нет, — сказала Нина.

— Что — нет?

— Нет — это мой ответ всей этой мужской драматургии. Он совсем охренел? Преследовать женщину через сутки после того, как насрал ей в центр юбилея?

Артём приближался. Каждый его шаг вызывал во мне новую волну чего-то тяжёлого, злого, напряжённого. Не любви. Уже нет. Но той страшной, почти физической памяти о человеке, который ещё вчера мог подойти ко мне так близко, как никто.

— Мам, — тихо сказала Вика. — Если хочешь, мы уйдём.

Я посмотрела на детей. На сына, который ещё не видел его и смеялся с горки. На дочь, у которой подбородок уже застыл в боевом положении. И поняла одну простую вещь. Он пришёл не ко мне одной. Он пришёл снова в пространство, где есть мои дети. Будто имеет право. Будто ему всё ещё можно. Во мне что-то очень нехорошо и очень ясно встало на место.

— Нет, — сказала я. — Уйдёт он.

И шагнула ему навстречу.

Глава 4

Глава 4

Глава 4

Есть особый вид мужской наглости — тихий. Не тот, который орёт, машет руками и хлопает дверями. А тот, что приходит с виноватым лицом и внутренней уверенностью, будто женщина обязана хотя бы выслушать. Потому что он, видите ли, тоже страдает. Вот именно с таким лицом Артём и шёл ко мне по заснеженной аллее.

Красивый.

Собранный.

Немного бледный.

Немного усталый.

И до отвращения чужой.

Я остановилась в нескольких шагах. Мороз щипал щёки. Снег тихо скрипел под ногами людей, которые понятия не имели, что тут, между кофейным киоском и прокатом коньков, разворачивается маленькая женская Голгофа.

— Зачем ты пришёл? — спросила я.

Без приветствия.

Без «как дела».

Без попытки быть вежливой.

Артём посмотрел на меня так, будто надеялся увидеть кого-то прежнего. Ту, что ещё вчера могла смягчиться от интонации, дотронуться до рукава, выслушать, понять.

Не дождётся.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Я коротко усмехнулась.

— У тебя удивительно узкий словарный запас для человека, который разрушает чужую жизнь.

Он чуть прикрыл глаза. Похоже, надеялся на более мягкий приём. А может, и нет. Может, просто был из тех мужчин, которые даже в момент собственного свинства внутренне обижаются, что женщина оказалась недостаточно удобной в реакции.

— Я не хотел, чтобы всё случилось так, — сказал он.

— Не хотел? — переспросила я. — А как ты хотел? На шариках прилететь? Под оркестр? Вынести мне торт, а из него — беременную бывшую жену?

Он дёрнул щекой.

— Алина…

— Нет, подожди. Мне правда интересно. Ты пришёл в мой день рождения. Сел за мой стол. Смотрел на наших детей. А потом сообщил, что уходишь. И теперь стоишь здесь с лицом человека, которому не дали культурно закончить презентацию. Так как именно ты хотел?

Он молчал. И в этом молчании было всё, что я уже знала о нём нового и страшного: он не пришёл просить прощения. Он пришёл уменьшить собственное чувство вины.

— Я должен был сказать лично, — выговорил он наконец.

— Почему?

— Потому что это уважение.

Я уставилась на него. Потом медленно покивала.

— Уважение. Конечно. Как я сразу не поняла. Ты просто очень меня уважаешь. Настолько, что решил устроить это в разгар моего юбилея. Чтобы уж наверняка запомнилось.

— Перестань.

— Это ты перестань говорить со мной так, будто мы оба жертвы обстоятельств.

Он сделал шаг ближе. Я — шаг назад. Автоматически. Телом. И это движение меня саму полоснуло по нервам. Потому что ещё вчера мне было хорошо, когда он подходил близко. А сегодня — хотелось пространства. Воздуха. Расстояния. Стены. Желательно кирпичной.

— Ты имеешь право злиться, — сказал он. — Но есть вещи, которые не зависят от нас.

И вот тут я поняла, что если не рассмеюсь, то укушу.

— Беременность Нелли не зависела от тебя? — уточнила я. — Потрясающе. То есть это, видимо, непорочное зачатие с твоим косвенным участием?

Он сжал губы.

— Не надо всё превращать в фарс.

— О, это не я превращаю. Это ты пришёл в парк объяснить мне, что ребёнок у бывшей жены — это стихийное бедствие, а ты просто оказался в эпицентре.

За его плечом я видела Нину. Она стояла, сложив руки на груди, и выражение лица у неё было такое, что если бы взглядом можно было ломать кости, Артёма бы уже собирали по частям. Рядом — Вика. Прямая. Тихая. Чужая. И я вдруг с такой силой ощутила, как важно закончить этот разговор не только ради себя, но и ради неё, что внутри всё стало жёстче. Собраннее. Чище.

Дочь должна была видеть не только боль женщины. Но и её хребет.

— Зачем ты здесь, Артём? — спросила я уже совсем спокойно. — Чего ты хочешь?

Он помедлил. Потом выдохнул:

— Я не хочу, чтобы вы с детьми думали, будто я… какой-то монстр.

Я закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду. Потому что даже у боли есть предел, после которого начинается чистое омерзение.

— Ты не монстр, — сказала я, открыв глаза. — Монстры — редкость. Ты гораздо хуже. Ты обычный слабый человек, который очень хочет остаться хорошим в собственной голове.

Он побледнел.

— Это неправда.

— Правда. Иначе ты бы сейчас стоял не тут. И не говорил бы о том, как выглядишь в глазах детей. Ты бы думал о том, каково детям.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент со стороны горки к нам подлетел Егор. Румяный. Сбившийся шарф на боку. Волосы мокрые от снега. Щёки горят. Он увидел Артёма — и резко затормозил. Маленькое лицо в одну секунду изменилось. С радостного на настороженное. Потом на обиженное. Потом — на закрытое. Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

— Егор, — сказал Артём и даже улыбнулся. — Привет.

Сын посмотрел на него снизу вверх. Потом на меня. И очень тихо спросил:

— Мам, это надолго?

Я клянусь, в этот момент я почти физически услышала, как что-то хрустнуло внутри Артёма. Потому что