Жвачка 2 - Э. Мадес

повредить сетчатку. По ощущениям, в моём случае это тянет на полноценную электроофтальмию — иначе как объяснить, что в глазах резко темнеет, а когда проясняется, всё плывёт, как от яркой сварки, вспыхивая картинками из прошлого.

Это мерзопакостное ощущение песка под веками мешает жить. К сказочным ощущениям «Сахары» в глазах добавляется семимильный, превращающий мой мозг в манную кашу гул тысяч голосов. Здесь, внизу, этот звук ощущается не только барабанными перепонками, но и пугающей вибрацией в самой груди.

— Смотри, — шепчет Шон, склонившись к моему уху так близко, что его дыхание обжигает. — С этой точки ты увидишь каждое движение. Буквально каждый вздох бойцов.

По телу простреливает озноб. Спасибо, конечно, дорогой. Но вообще-то мне этого не хочется — я бы с большим удовольствием посмотрела мультик про Ральфа с дочкой и Ли дома, поедая мороженное.

Опускаясь в шикарное на вид кресло, начинаю шипеть по-кошачьи. Хохочу про себя, включая режим «пафосной сучки»: в этих дорогущих креслах из кожи ещё нерождённых телят вообще предусмотрен подогрев задницы? За те деньги, что они запрашивают за пропуск, могли бы сделать переключатель. Такое ощущение, что их умышленно охладили перед началом поединков. Наверное, чтобы у какого-нибудь толстосума не задымился зад от прогоревшей ставки.

Коллеги Шона уже расположились рядом, перебрасываясь цифрами и прогнозами. Мой отец — крупный бизнесмен, подобные разговоры для меня обыденны. Как правило, я честно пытаюсь вникнуть в их мутные схемы, чтобы поддержать Шо, но только не сегодня — меня и так штормит от стресса к предвкушению.

Весь мой внутренний мир сужается до размеров восьмиугольника. Мы и правда сидим так низко, что я вижу каждую нить на канвасе и мельчайшие брызги воды, разлетающиеся от полотенец бойцов прелимов.

За счёт бесконечной трескотни шальных львиц с бокалами ненавистного мне просекко получается вполне успешно игнорировать то, ради чего мы здесь собрались. Ну не могу я смотреть на этот трэш. Не могу — и всё равно поглядываю.

Сердце предательски пропускает удар, когда арбитр на своём птичьем языке объявляет «захват на канарейку».

Кажется, моё кресло кренит вместе со мной. Вспышки прожекторных лучей, продолжая жечь сетчатку, рисуют перед глазами голографическую проекцию — чёткую, жестокую, вырванную из памяти. Я снова вижу тот бой Матвея. Вижу, как Туршанов берёт его на этот самый болевой, и икры сводит судорогой уже у меня. Этот икроножный захват — адская штука, я слишком хорошо помню лицо Матвея в ту секунду.

Память — злая тварь. Когда-то я точно так же сидела в первом ряду в состоянии «за пять минут до микроинсульта», готовая рвануть в клетку закрывая любимого мужчину собой от этой боли.

— Смотри, как технично взял! — восторженно шепчет Шон, но я его почти не слышу.

Я чувствую, как мелкая нервная дрожь переходит в полноценный, неконтролируемый тремор. В дело вступает мой внутренний арбитр, отсчитывая секунды до конца моего спокойствия.

Где-то там, за этой сеткой, скоро появится Лёшка — его выход должен быть следующим.

Во время первых нескольких кардов наша компания развлекалась как могла: от обсуждения котировок до выбора ресторана для следующего съезда бомонда. Но стоило Шону — ох, и влетит же этому засранцу, когда мы останемся наедине! — как бы невзначай вбросить новость о моих дружеских связях с Уваровым, как вечер перестал быть томным.

— Mi-ira, darling (Ми-и-ра, дорогуша), — Пенелопа подаётся вперёд, и я почти физически ощущаю холод её бриллиантов. — So, this Russian boy... he's a close friend of yours? Sean mentioned you two practically grew up together (Итак, этот русский мальчик... он ваш близкий друг? Шон упомянул, что вы двое практически выросли вместе).

Насчёт «выросли вместе» Шон, конечно, загнул для красного словца. С Лёшкой мы познакомились в тот год, когда я прилетала в качестве новой примы Большого театра. Мы как-то сразу поймали одну волну — до сих пор иногда перекидываемся парой фраз в соцсетях. Хороший и талантливый спортсмен, боец в полулёгком весе.

Тогда наше общение было моей любимой игрой на выживание. Лёша шутил, я смеялась, а Матвей… Матвей скрипел зубами в тени, выжигая нас взглядом.

Маленькая, глупая Мирослава. В то время мне казалось, что нет ничего важнее возможности танцевать и смотреть, как Аристов медленно закипает от ревности. Шесть лет разницы тогда казались пропастью, которую я отчаянно пыталась закидать провокациями.

Наше вечное противостояние, соревнование «кто кого первым уничтожит» — это был мой личный концентрат кислорода. Я заставляла его гореть, не понимая, что в этом пламени первой истлею сама.

— You simply must introduce us after the fight (Вы просто обязаны представить нас после боя), — продолжает Пенелопа, не дожидаясь ответа. — Dave is quite fond of such... talents. He called the boy a diamond in the rough (Дейву очень импонируют такие… таланты. Он назвал этого мальчика самородком).

Стоит этой женщине открыть свой «ля клозет», как оттуда веет чем-то нечистоплотным. И дело даже не в её фаянсовой кладке во рту, которую она ошибочно принимает за голливудскую улыбку, а в самой сути её слов. Двусмысленные намёки Пенелопы заставляют всерьёз усомниться в хвалёном консерватизме их семьи.

Режим «пафосной сучки» в моей голове работает на полную мощность. Но жалостливый, почти умоляющий взгляд Шона срабатывает как стоп-кран моего характера.

— Of course (Конечно), — выдавливаю я, чувствуя, как лицо стягивает сухая маска вежливости. — Provided he's still able to talk once it's over (При условии, что он всё еще сможет говорить, когда всё закончится).

7

Вот он — момент истины.

Выход Лёшки.

Я заставляю себя дышать, впиваясь ногтями в ладони до крови. Сердце колотится так, что, кажется, грудная клетка сейчас не выдержит. Изнутри поднимается жар, но пробирающий до костей холод от климат-контроля зала успешно его тушить. Каждая клетка моего тела напряжена до предела — всё, что я надевала как броню перед «прайдом» и «рыжим лесом», больше не защита, а лишь тщетная попытка удержать себя.

Все эти годы я ждала мечтая о возможности оказаться рядом, чтобы обнять, надышаться родным запахом и, наконец, зарыть нашу холодную войну, щедро присыпав землёй. Я до мельчайших деталей репетировала немой диалог. Представляла, как он выйдет следом за Уваровым в своей старой тренерской олимпийке — суровый, родной, самый лучший на свете дедушка.

Моё присутствие — личный сюрприз. Моя просьба о прощении — без слов.

Усилившийся гул, предвещает появление бойцов. Я радостно подскакиваю на месте, заметив Лёшку и трёх широкоплечих парней в чёрном — это его секунданты. Дальше — один из