Жвачка 2 - Э. Мадес

— Ты чего? — Шон тоже улыбается игриво, постреливая глазами.

— Фамилию твою примерила.

— И как? — тёплые губы снова касаются тыльной стороны ладони.

— Нравится… И ты нравишься.

Мы входим в кабину просторного лифта, где уже расположились те, ради кого Шон сегодня готов прыгнуть выше головы. В замкнутом пространстве, пахнущем дорогим табаком и селективным парфюмом, концентрация власти зашкаливает. Как и моя мигрень, собственно — каждый раз одно и то же: от резких запахов выносит виски и затылок.

Дейв Ли Нельсон вальяжно подпирает зеркальную стенку, едва заметно кивая Шону — жест достаточно покровительственный. Меня же он удостаивает почти ленивым снисхождением и сальным взглядом, задерживаясь на ступнях, коленях и груди. Хочется прикрыться, но я выдерживаю.

Рядом с ним стоит чета Коэнов и ещё несколько коллег. Все до одной женщины — настоящие хищницы Пятой авеню, затянутые в кашемир стоимостью в небольшую квартиру. Их взгляды тоже приятными не являются — мгновенно впиваются в меня и мой образ, вызывая жжение.

Вместо простого приветствия у нас тут игры в гляделки, рентген в режиме онлайн. Они оглядывают мой костюм так же прицельно, как парой минут ранее были отсканированы наши с Шо QR-коды — от новых лабутенов, красиво сидящих на моих длинных стройных ногах (спасибо профессии), до того, как просвечивается тонкая вязка лонгслива.

В их глазах я — всего лишь дорогой трофей на руке амбициозного Миллера, красивая картинка, у которой нет права на ошибку. Расстроена ли я этим фактом? Не-а, ни чуть.

Двери лифта бесшумно смыкаются, унося нас в самый фундамент арены — в святая святых МСГ. В зеркальном отражении я вижу Шона: он уверенно поправляет запонки, купленные мной в той же лавке С.Т. Дюпон, в которой я когда-то покупала подобные своему отцу. Шон заявил, что это лучший подарок в его жизни. Сомневаюсь, конечно, что это так — и меня сложно за это винить: родители подарили ему По'рше.

Я скучаю по своим…

Так, тормози, Мирка. Нельзя сейчас вспоминать. На тебе не водостойкая тушь.

Напоминаю себе в сотый раз за этот ностальгический день. Мой нервный вздох не остаётся без внимания чуткого Шо — маска успеха на его лице выглядит как никогда триумфально, а едва наши глаза встречаются, он начинает мне улыбаться. Тепло-тепло. Даже моя ледяная рука, зажатая в его, медленно, но верно начинает оттаивать.

Пока лифт несёт нас вниз, я кожей чувствую «коллегиальное» оценивание. Липкие взгляды, скользящие по моим открытым ногам по десятому разу. В их мире одежда — это ценник, говорящий о статусе, а молчание — способ показать зубы.

На уровне, где мы выходим, дышать легче не становится… хотя нет, вру. Тут вонь коктейля из дорогого селектива разбавляет спасительный аромат свежесваренного эспрессо.

Проходя через премиальный лаунж с матовыми стенами и официантами, чьи движения отточены до автоматизма, женская половина нашей делегации уже вовсю делится свежими сплетнями с Пятой авеню, попутно принимая коллективное решение заказать по бокалу премиального игристого.

— Mi-ira, my dear, you're looking quite daring today (Ми-и-ра, моя дорогая, ты выглядишь довольно рискованно сегодня), — произносит подошедшая уже с напитками для себя и мужа миссис Нельсон, одаривая меня «доброжелательной» улыбкой, в которой тепла не больше, чем в кубике льда, который бармен совсем недавно со звяканьем опустил в бурбон её супруга. — I can see Sean has a real eye for high-return investments. And looking at you tonight, I'm sure Dave will find his arguments... very persuasive (Я вижу, у Шона настоящий глаз на инвестиции с высокой доходностью. И глядя на тебя сегодня, я уверена, Дейв сочтет его аргументы... очень убедительными).

Я вежливо улыбаюсь в ответ, пропуская мимо ушей её колкость. Внутри всё кипит, конечно.

Пару лет назад Миллер ухаживал за дочкой Нельсонов — не знаю, что там у них случилось: Шон не рассказывал, а вникать желания не было.

Двусмысленное приветствие Пенелопы никак не укладывается в голове. Если бы я не была уверена, что весь присутствующий здесь «прайд» консервативен до мозга костей, я бы прямо сейчас засомневалась: не являются ли члены «благочестивого» семейства Нельсонов фанатами закрытых свингер-пати? Уж больно фраза миссис Н смахивает на недвусмысленный намёк. Словно она лично даёт добро своему муженьку на дегустацию моего «благородного мясца».

Брр… Бред же. Шон никогда этого не допустит — это всё игра моих расшатанных нервов.

Пальцы крепче сжимают «VOGUE». Мне безумно хочется треснуть им по лицу эту самодурку. Прямо здесь, под прицелом камер и оценивающих взглядов местных сливок общества.

Эти женщины даже не догадываются, что под моим «рискованным» нарядом спрятано нечто поважнее кружевного белья. Которое, видимо, и стало соринкой, влетевшей в глаз миссис Н и остальных. Я не страдаю избытком самомнения — я просто умею считать, и в этом зале сочетание стати, лица и острого ума делает мой вес критическим. Конкуренции нет.

Есть почтенные дамы с плывущими силуэтами и лицами, натянутыми до предела умелыми руками косметологов. Есть звонкие «модельки», чей интеллектуальный максимум — выбор заправки к салату. Единственная, кто мог бы составить мне партию, — двадцатилетняя Ингрид Нельсон, но она, на мой взгляд, ещё слишком «зелёная». В её глазах — капризный блеск избалованного ребёнка, а не мудрость женщины, знающей цену каждому своему шагу. Может, поэтому у них с моим Шо не вышло: ему женщина нужна рядом, а не девочка.

Пока хищницы сканируют глубину разреза на моём бедре, я уже просчитала их на три хода вперёд. И это — оружие поопаснее разреза на юбке.

Они видят лишь обёртку, которую хотят разодрать, не предполагая, как на самом деле мне плевать на их мнение. Так что удачи, Пенелопа, не сломай только свои наманикюренные коготки.

Шон не даёт мне задерживаться у бара — и слава богу. Свой красивый резной «рокс» синего Джона Уокера я успеваю урвать. А участвовать в сомнительных разговорах со светскими хищницами желания нет. В первую очередь я здесь ради Миллера. А его цель — наша ложа, где уже размещается мишень моей амбициозной пары.

Шо ведёт меня туда с решимостью слона, идущего к водопою, прикрытой лоском безупречного кроя и аурой человека, который привык брать от этой жизни всё. Мы устраиваемся так близко к октагону, что кажется, будто можно дотянуться рукой до стальной сетки и почувствовать её холод.

Стоит нам войти в зону размещения, как пространство вокруг взрывается. После стерильной, почти кладбищенской тишины холла на меня обрушивается слепящий свет прожекторов. Удар такой силы, что, кажется, можно