Жвачка 2 - Э. Мадес

тренеров, его я помню, а напротив, видимо, катмен. Делаю глубокий вдох, замечая мужчину с заложенными за спиной руками. Жаркая волна спускается по спине, когда команда Лёши замирает у входа в октагон, воздух в моих лёгких превращается в битое стекло.

Вместо сгорбленной фигуры дедушки на свет выходитон.

Время не просто замедляется — оно застывает липкой смолой.

Матвей. Андреевич. Аристов.

Все та же пружинистая, хищная походка, которую я узнаю среди миллиона. Каждый его шаг — ионизирующий импульс, лишающий меня самой жизни. Чёрная футболка с логотипом команды подчёркивает каждый мускул, каждую линию тела, которую я когда-то изучила губами наизусть. Лицо заострилось, стало суровее — из него вытравили всю мягкость, с которой он когда-то смотрел на меня.

Пульс бьёт в виски тяжёлым молотом.

Это невозможно. Где дедушка? Почему вместо него — мой персональный энергоблок под номером четыре?

Господи, были же знаки… Клатч, розарий, весь этот день, пропитанный воспоминаниями, о которых я запрещала себе думать несколько последних лет. Вселенная весь день отвешивала мне подзатыльники, а я, идиотка, надеялась на чудо?

Матвей вскидывает голову, оглядывая трибуны. И я мгновенно мечтаю слиться с обшивкой кресла, стать такой же безжизненной, как кожа этих несчастных телят. Вжимаюсь в сиденье с такой силой, будто могу просочиться сквозь него в глубь металического каркаса. Дыхание сбившееся, на дне желудка сжимается узлом, ноги дрожат ему в такт моей усилившейся тахикардии. Почему именно сейчас, когда я только научилась жить счастливо и без него?

Хвала всем богам октагона! Мой личный «энергоблок» отворачивается и, сделав несколько шагов, замирает у самой сетки, проверяя экипировку Лёши. Этой заминки едва хватает на перегруппировку. В его движениях столько уверенной, спокойной силы, что перед глазами начинает плыть мир в зыбкой дымке. А потом, словно почувствовав мой лихорадочный импульс, Аристов медленно оборачивается как раз в тот момент, когда Шон, приобняв, шепчет:

— Где твой дедушка, детка, он не приехал?

Моё бедное сердце, кажется, сейчас взорвётся от безошибочно врезавшегося в меня взгляда цвета раскалённого, почти чёрного шоколада. Помню, как в «прошлой жизни» смущённо смеялась от его слов о чуйке на моё присутствие, — он меня своей кожей чувствовал. Сейчас наличие такой его способности смеха и радости не вызывает.

В VIP-зоне полумрак. Я скрыта за ширмой из гостей и дорогим лоском своего наряда, но для Матвея этих преград не существует. Его взгляд сканирует ряды, как прицел снайпера, и останавливается на мне.

Бах… Бах… Ба-бах…

Разрыв.

Внутренняя птица-колибри, которую я считала мёртвой, внезапно совершает судорожный взмах крыльями, возвещая о чудесном, блин, воскрешении.

Мужские пальцы, сжимающие край сетки, белеют, будто он готов вырвать стальные прутья из каркаса октагона.

Надеюсь, он не мою шею сейчас представляет.

Весь его облик кричит о ярости и боли, которую я ему причинила, запачкав нашу общую жизнь враньём. Желание задушить было бы вполне логичным.

В отличие от оживившихся мужчин и их спутниц по правую от меня руку, он смотрит на меня не как на «украшение» Шона. Он видит женщину, которая его предала. Взгляд Аристова на мгновение смещается в сторону Шона, испепеляя его ледяной ненавистью. Матвей клеймит его как чужака, посмевшего прикоснуться к его собственности.

Знал бы Аристов, как долго я приходила в себя после нашего с ним разрыва, как тяжело было перевернуть эту страницу. И вот опять он…

Между нами всего несколько метров, а пропасть — в один високосный оборот лжи.

Шон восторженно кричит мне на ухо, поглаживая по колену, но я не чувствую его рук. Вижу только, как желваки на лице Матвея перекатываются под кожей, глаза темнеют, достигая критических ста процентов горечи. Он кривит губы в жёсткой усмешке.

Было время — мы понимали друг друга без слов.

И если я не утратила этот навык, готова поклясться — его взгляд сейчас произносит всего два слова:

«Попалась, жвачка».

Я ощущаю, как внутри меня запускается необратимый полураспад: жар, холод и страх перемешиваются в критическую массу. Реальность теряет плотность, и всё — зрители, голоса, огни — проваливается в небытие. Остаемся только мы, он и я, в зыбком пространстве между прошлым и настоящим.

— Oh, look at that eye candy! (О, посмотрите, какой красавчик!) — раздаётся тихий, почти шепчущий голос слева. Ингрид, судя по её заинтересованной улыбке, в которой сквозит та самая ветреная «зелёная» самоуверенность, уже готова выдвинуть свои притязания на Матвея. Её радость вызывает у меня настоящую аллергию, а эта улыбка до колик бесит.

— Who is he? Do you know him, Me-e-ra? (Кто это? Знаешь его, Ми-и-ра?) — протягивает она, отвратительно коверкая моё имя. — I just can't tell: is he staring at you, or did I catch his eye? (Просто понять не могу: на тебя он так смотрит или я ему приглянулась?)

Я сжимаю обивку у края кресла, пытаясь сосредоточиться.

Ну как тебе сказать, девочка…

Сердце бьётся так, что, кажется, готово вырваться наружу. Каждый вдох выжигает слизистые. Я ловлю очередной, не предвещающий ничего хорошего взгляд Матвея и понимаю, что для него нет ни Ингрид, ни VIP-зоны, ни многотысячной публики — есть только я.

— I have no idea who you're talking about. Someone from Alexey's team? (Не понимаю, о ком ты. Кто-то из команды Алексея?) — бормочу, кося под слепую дурочку. Слова кажутся жалкой попыткой вернуть себе контроль. И ещё я испытываю укол ревности. Ингрид молода и красива, а главное — абсолютно свободна.

— He's looking right at us! Can't you see him? (Он смотрит прямо на нас, ты что, не видишь?) — с возмущением произносит Ингрид, и в её интонациях проскальзывает смесь удивления и озорства. — Yes, exactly! Right there! He's staring straight at us! (Ну да, точно, вон же! Прямо на нас!)

Матвей отворачивается к бою, но я кожей чувствую: невидимый капкан захлопнулся. Кажется, за детские годы, проведённые бок о бок, я и сама научилась чувствовать его каждой клеткой. Так вот, сейчас все мои поры предупреждающе вибрируют, транслируя его ярость, голод и обещание новой игры, правила которой мне никто не сообщит.

Охота началась, и я, чёрт возьми, даже не знаю, чего в нём сейчас больше: желания уничтожить меня за предательство или содрать с меня всё, включая кожу.

Сегодня в клетке заперты именно мы.

И я понимаю: нет выхода ни для боя, ни для бегства.

8

Время превращается в рваный монтаж. Я едва успеваю фиксировать вспышки: глухие удары тел о настил, хриплый рёв трибун и тяжёлый, парализующий взгляд