Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

Он же не дурак. Он всё поймёт без слов. Он вспомнит, как я вчера на сцене шептала ему про сплетни. Он увидит этот позор — сердечки, блёстки…

Он поймёт, что это — насмешка. Над ним. Над нашими отношениями грозный босс и исполнительная подчиненная.

Михаил Валентинович медленно переводит взгляд на фотографию. Из-за того, что я поднесла её слишком близко, ему приходится слегка сощуриться. Он поднимает руку — огромную, с выступающими костяшками и массивными часами на запястье.

Двумя пальцами, большим и указательным, аккуратно, отодвигает рамку от своего лица на приемлемое расстояние.

Он медленно моргает. Один раз. Два. Его вторая бровь присоединяется к первой. Теперь обе они высоко на лбу. Вопрошают: “Что за ерунда?”

— Вам нравится то, что вы видите?! — вырывается у меня на повышенных тонах. Голос хриплый, клокочущий гневом. — Нравится?!

Михаил Валентинович не отвечает. Он просто забирает у меня рамку. Его пальцы на мгновение касаются моих — шершавая, горячая кожа. Я дёргаю рукой, как от ожога.

Он внимательно разглядывает фотографию. Он изучает ее, как стратегическую карту перед атакой.

Потом он поднимает глаза. Смотрит поверх рамки прямо на меня. В его взгляде нет ярости. Нет даже лёгкого раздражения.

Там — недоумение. Чистое, неподдельное, почти детское недоумение.

Жду взрыва. Жду, что он швырнёт эту дурацкую рамку на пол, что он ударит кулаком по стене лифта, и весь корпус кабины содрогнётся.

А потом мы вдвоем маршем отправимся к Алисе и уволим её.

Но он медленно моргает. В уголках его глаз, там, где лучиками лежат морщинки, появляется… усмешка? Он чуть наклоняется ко мне, сокращая и без того крошечное пространство между нами.

— Позднякова, — произносит он тихо, растягивая каждую букву. — Ты что, решила сейчас признаться мне в любви?

Воздух вырывается из моих лёгких со свистом.

— Вы меня не поняли! — рявкаю я. — Это провокация!

Он медленно кивает, не спуская с меня этого смешанного взгляда — недоумения и любопытства.

— Хорошо, — говорит он. — На что ты меня сейчас пытаешься спровоцировать?

И в этот момент лифт вздрагивает. Раздаётся громкий, противный, пронзительный писк. Свет моргает один раз, два, и люминесцентные лампы начинают мерцать, отбрасывая на наши лица судорожные, прыгающие тени. Двери со скрежетом дёргаются на месте, но не открываются. На панели под кнопками вспыхивает красная надпись: «ОШИБКА. ВЫЗОВИТЕ СЕРВИС».

— Ты ещё и лифт умудрилась остановить? — хмыкает Михаил Валентинович. — А ты настырная баба, Позднякова.

Глава 10

Да, лифт застрял.

Когда я это осознаю, я почему-то вскидываю лицо к стальному потолку, будто хочу попросить у боженьки сжалиться надо мной.

Затем резко разворачиваюсь к панели с кнопками и начинаю яростно на них нажимать. Кнопки под моими пальцами загораются жёлтыми огоньками и тут же тухнут, безжизненно и насмешливо.

Я давлю на «Вызов», на «Открыть», даже на этажи, которые нам не нужны. Тишину кабины нарушает только настойчивый щелкающий звук и моё учащённое дыхание.

— О, ты, решила с концами лифт сломать, — насмешливо хмыкает Михаил Валентинович.

Я в ярости оглядываюсь на него.

Я чувствую, как у меня горят щёки и шея — сперва от гнева, а теперь ещё и от дикого, нелепого смущения.

Он стоит весь такой расслабленный и довольный. Его серый пиджак идеально сидит на широких плечах, галстук бордового шёлка чуть ослаблен.

И этот его взгляд — снисходительный, полный уверенности в том, что я в него влюблена.

— Что вы за глупости вещаете?! Я не останавливала лифт, — говорю я, проговаривая очевидные вещи. Голос звучит резко. — Он сам сломался.

— Ты знаешь, женщины бывают в своей маниакальной любви очень изобретательны, — он делает пару неспешных шагов в мою сторону. Сокращает дистанцию. — Уж я-то столкнулся с разными проявлениями женской симпатии, но застрять в лифте — это новый уровень.

— Это возмутительно, — Выпаливаю я и разворачиваюсь всем телом к Михаилу Валентиновичу.

Какой же он самодовольный и надутый индюк! Нет, он, конечно, очень привлекательный мужчина в свои пятьдесят, и с этим я не буду спорить, но разве внешняя привлекательность позволяет мужчине быть таким возмутительно наглым, таким слепым к очевидному?

Делаю решительный шаг в его сторону. Надо и ему донести, что его фантазии насчёт моей влюблённости — это нелепый бред.

— Михаил Валентинович, — я стараюсь говорить серьёзно и ровно, усилием воли сдерживаю в себе поток оскорблений и ответного высокомерия. — Мы же с вами взрослые люди. Верно?

Он кивает, медленно, с театральной важностью. Его седые волосы, коротко стриженные, отливают платиной под мерцающим светом ламп.

— Вот и я вам, как зрелая женщина, говорю: вы совершенно не в моём вкусе. Я не юная дура, у которой ноги подкашиваются от мужского хамства.

Для убедительности я прищуриваюсь, складываю руки на груди. Затем я чётко повторяю, чтобы до моего босса действительно дошло:

— Вы. Не в моём. Вкусе.

— Правда?

Тихо спрашивает Михаил Валентинович, и его интонация неожиданно меняется.

Это низкое, тёплое, вибрирующее бархатом звучание. В нём слышится какая-то интимность, почти ласка, и от этих ноток у меня по коже пробегают мурашки. Я нервно сглатываю.

Он прячет проклятую рамку с фотографией во внутренний карман пиджака движением ловким и привычным. Медленно поддаётся в мою сторону. Не шагом, а всем телом.

Я инстинктивно отступаю к стене.

Спиной чувствую холодный металл.

А Михаил Валентинович напирает.

И вот он уже нависает надо мной, заслоняя мерцающий свет ламп, смотрит на меня сверху вниз.

Его мощная, широкая, сильная ладонь с выступающими венами и коротко подстриженными ногтями — поднимается и располагается на стене лифта чуть выше моей головы. Он не касается меня, но я чувствую тепло, исходящее от его тела.

— Не в твоём вкусе? — переспрашивает он, и его голос становится настолько низким, что походит на урчание большого, сытого, но от этого не менее опасного хищника.

По плечам и по спине проходит волна жара. Я чувствую, как у меня уже горит не только шея и щёки, но и кожа под волосами, вместе с ушами. Господи, я краснею, как первокурсница на свидании!

— Михаил Валентинович, — говорю я и сама слышу, что мой голос дрожит тем женским смущением, которое давно не пробивалось в моих словах.

— Ты покраснела, Позднякова, — выдыхает он мне в лицо.

Я чувствую, как у меня дрожат руки, спрятанные за спиной. Чувствую, как подгибаются колени, предательски слабеют, как у какой-нибудь малолетки от первого взгляда красавца-старшеклассника.

Это невыносимо! Мне сорок пять, чёрт побери!

— Прекратите, — мой голос дрожит сильнее. — Михаил Валентинович… вы меня… пугаете…

И тут как в замедленной съёмке