Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

— Ну, каждый справляется с трагедией, как умеет, — пытаюсь я найти оправдание для Михаила Валентиновича, который после смерти жены не особо горевал.

Или просто не показывал этого.

— Это верно, — Ольга замолкает, хмурится, пытается подобрать слова. Её маникюр, безупречный френч, постукивает по дереву стола. Тук-тук-тук. — Миша не особо умеет выражать свои чувства. И не особо умеет… — она снова делает паузу, — грустить. Он вообще очень сложный в эмоциональном плане человек.

Она пожимает плечами. От неё пахнет дорогим цветочным парфюмом — пионы, ваниль и немного кислинки лимона. За окном проплывает серая туча, на мгновение затмевая солнце. Кабинет погружается в полумрак.

— Семья у них такая. Со странностями. Брат-близнец у него — такой же придурочный, как и он. Ну, мы что-то отвлеклись… — Ольга хмурится. — Миша очень сильно любил свою жену.

Она на меня прищуривается.

— Со стороны, конечно, так не скажешь, что этот медведь умеет любить. Но он Аллу… любил.

В воздухе повисает тишина.

— Но вся эта любовь, — продолжает Ольга, и её голос становится тише, — превратилась в ненависть. В ненависть и усталость, Вера.

Она серьёзно на меня смотрит. Я не могу отвести взгляд.

— Алла очень долго болела. И болезнь… — Ольга отводит взгляд в сторону окна, её лицо становится печальным, — превратила её в истеричное, агрессивное чудовище, от которой ничего прежнего не осталось.

Она выдыхает. Звук долгий, усталый.

— Шесть лет. Шесть лет её убивала болезнь. И убивала любовь в Мише. И по итогу он, по сути, хоронил уже чужого для себя человека. — Она вновь смотрит на меня.

Я сглатываю. Прячу руки под стол, сжимаю кулаки.

— И для женщины, — говорит Ольга, — нет ничего страшнее, чем любить мужчину, у которого была великая и сильная любовь к мёртвой жене.

Криво улыбается. Наверное, хочет этой улыбкой подбодрить меня.

— Оля, да не люблю я его! — делаю я глубокий выдох и выпускаю весь воздух из лёгких. Он выходит со свистом. — Вы просто все не так поняли!

— И если ты не знаешь, — перебивает она меня, и её голос становится резким, металлическим, — то у Миши есть молодая любовница.

Я замираю. Не то, чтобы мне было интересно копаться в грязном белье моего босса, но… слух у меня будто обостряется.

Ольга серьёзно прищуривается на меня.

— Подруга его младшей дочери. Копия молодой Аллы. Копия его жены.

Она пытается улыбнуться, но у неё выходит какая-то жуткая, кривая гримаса.

— Такие дела. Мы с мужем, когда со Снежаной познакомились, обалдели. Один в один.

У меня по спине пробегает холодок. Мелкий, противный. Я тоже хмурюсь. Не знаю: осуждать ли Михаила Валентиновича за то, что он хоть так пытается вернуть свою жену в лице молодой любовницы? Или понять его горе?

— И он планирует свадьбу, — Ольга поддаётся в мою сторону. Её парфюм становится гуще. — Через несколько месяцев.

Она наклоняется, находит под столом мою ладонь и крепко сжимает. Её пальцы тёплые, сухие, сильные.

— Выкинь его из головы, — говорит она, вглядываясь в мои глаза. — Не твой это мужчина, но твой босс. Надо понимать, что некоторые мальчики могут быть женщине совсем не по зубам в амурном плане. Без сердца останешься.

Глава 15

— Вот такие дела, Гоша, — вздыхаю я, протягивая в клюв моего попугая какаду ломтик морковки. — Неделя эта была просто адская. Теперь для всех я — любовница Михаила Валентиновича. Моё повышение я заслужила, по мнению многих, не своими профессиональными качествами, а через постель. Адская неделька.

Гоша поворачивает голову, смотрит на меня то одним глазом, то другим, открывает клюв и говорит хрипловатым, но чётким голосом:

— Вер-ррр-руся хор-ррр-рошая. Хор-ррр-рошая.

Я улыбаюсь — криво, устало. Гоша аккуратно подхватывает морковку своими когтистой одной лапкой, ловко удерживаясь другой на ветке сухой коряги.

Пахнет в комнате лесом, сухой древесиной и слегка — птицей.

разгрызает он морковь с сочным хрустом.

Этого попугая мне подарил сын перед тем, как уехать в Болгарию на работу. Я, если честно, никогда не любила птиц.

Кошечек, собачек — понимаю, а вот с попугаями у меня всегда были сомнительные отношения, но раз сын подарил, то Гошу я оставила.

И сейчас не жалею. Кто меня ещё похвалит? Кто ещё скажет, что Веруся хорошая? Только Гоша.

Пришлось для него оборудовать целую комнату — бывший мой кабинет. Теперь здесь вольер: сухие деревца, множество жердочек, большая клетка в углу, где Гоша спит, когда я на работе.

Мы долго не могли подружиться. Оказалось, попугаи могут быть агрессивными и очень недоверчивыми товарищами. Сколько раз он пытался откусить мне палец своим огромным, словно кусачки, клювом — не сосчитать, но я всё же приручила эту пернатую бестию с красивым жёлтым хохолком.

И раз меня не сожрал вредный попугай, то и с ситуацией с Михаилом Валентиновичем я точно справлюсь. После Гоши мне ничего не страшно.

Гоша тем временем старательно и сосредоточенно разгрызает морковную палочку. Часть влажных оранжевых крошек летит на пол, на паркет, который я так тщательно мою каждые два дня.

Из прихожей доносится резкая, настойчивая трель звонка. Я вздрагиваю. Гоша замирает, зажав морковку в когтях, и поворачивает голову на сто восемьдесят градусов.

— Кого там пр-ррр-ринесло? — спрашивает он своё любимое, заученное выражение.

— Да вот, Гошик, не знаю, — отвечаю я и, торопливо шаркая растоптанными тапочками, выхожу из птичьих покоев.

Гоша срывается с жердочки и летит за мной. Он взлетает на перекладину, которая висит над дверью в гостиную и напряжённо замирает, вертя головой.

— Кого там пр-ррр-ринесло? — повторяет он уже в коридоре.

— Молчи, — шикаю я, но сердце почему-то начинает стучать чаще.

Кто в субботу приехал? Курьер? Соседка?

Проворачиваю ключ, нажимаю на ручку и распахиваю дверь.

И замираю.

Передо мной стоит очень красивая блондинка. Ей максимум двадцать пять.

Фарфоровая кожа без единой морщинки и огромные, по-детски наивные голубые глаза. Мягкие, тяжёлые локоны спадают на плечи.

Кукольное лицо: милые губки бантиком, вздёрнутый носик, высокие скулы. Одета она в скромное платье цвета пудровой розы, облегающее стройную, хрупкую фигурку. На ногах — лаковые лодочки на каблучке. Сверху накинут белый кардиган из тончайшей шерсти.

Очень красивая. Следов косметологии я не вижу. Губы сочные, но свои. Ресницы длинные и пушистые — свои. Макияж минимальный, только подчёркивающий эту девчачью, почти неземную свежесть.

Но в её глазах — буря. Они не голубые, а ледяные, пронзительные.

Она хмурится, и её идеальные бровис легким изгибом.

— Мне нужна Позднякова Вера, — говорит она тихо, но голос у неё звонкий, отчётливый, с лёгкой, милой картавинкой.

И, не дожидаясь