Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

узкого коридора, ведущего к ванной. Его спина напрягается под тканью пиджака. Медленно он оборачивается. Его лицо — маска холодного, невероятного возмущения.

А я расплываюсь в улыбке. Самой невинной, самой искренней.

— Но ведь все логично, — говорю я.

Михаил Валентинович смотрит на меня секунду, две.

И продолжает путь.

Когда он приближается к двери ванной, Гоша на книжной полке вещает низким, пародийно-серьёзным голосом.

— В доме должен быть пор-ррр-рядок.

Михаил Валентинович поднимает на него суровый взгляд. Гоша в ответ расправляет крылья ещё шире, распускает свой великолепный жёлтый гребень во всю его красоту и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Мерно, гипнотически. Предупреждает об атаке.

Нет, вызывает на бой.

— Миша! — всхлипывает за дверью. — Миша, сверни этому попугаю голову!

— А я потом сверну голову вашей невесте, — мрачно и угрюмо проговариваю я. — Живыми не выпущу. За Гошу порву на лоскуты. Мне его сын подарил.

Глава 19

— Не надо трогать моего попугая, — заявляю мрачно.

Буду за Гошу насмерть биться. Я этому пернатому чудовищу давно простила все его пакости. Он — мой второй сын в перьях.

Михаил Валентинович поворачивает ко мне лицо. Прищуривается. Его тёмные глаза изучают меня, сканируют, ищут слабину, игру, блеф. Он ничего не находит. Только усталую решимость.

Он понимает. Я не шучу. Он очень пожалеет, если вздумает из-за глупой девки навредить Гоше.

— И что ты предлагаешь мне? — его голос низкий, без эмоций.

В нём — вызов.

Я делаю шаг к нему. Теперь между нами полметра.

— Предлагаю вам, Михаил Валентинович, — тихо говорю я, — провести с моим вредным попугаем переговоры по вызволению из заложников вашей невесты.

Делаю паузу. Смакую момент.

— И да. Я сейчас тоже совсем, совсем не шучу.

— Миша! — опять всхлип за дверью.

Ох, бедная, несчастная Снежанна… Совсем ее не жалко. А зачем жалеть таких дурочек?

— Тихо! — неожиданно рявкает Михаил Валентинович в сторону двери.

Резко, несдержанно.

За дверью мгновенно воцаряется тишина. Даже Гоша на секунду замирает в своей раскачке и удивленно смотрит на Михаила Валентиновича.

Михаил Валентинович продолжает недобро буравить меня взглядом. А я лишь вскидываю бровь.

— Вот это высокие отношения, — говорю я с лёгкой театральной грустью. — Вот это любовь между женихом и невестой. Да, у вас будет много счастья.

Вновь подношу кружку. Делаю глоток. Чай уже совсем холодный, остался только сладкий сироп на дне. Бесстыдно причмокиваю. Потом вздыхаю, придерживаю кружку ладонью под дном.

— Ты мне сейчас серьёзно предложила провести переговоры, — Михаил Валентинович говорит медленно, растягивая слова, — с твоей… с твоей общипанной курицей?

— А, это вы зря, — шепчу я, косясь на полку.

Гоша, кажется, всё слышал и всё понял. Он расправляет крылья ещё шире. Его гребень стоит торчком. Он начинает раскачиваться с новой, угрожающей амплитудой, не сводя с напряжённого Михаила Валентиновича то одного чёрного глаза-бусинки, то другого.

И затем, отчеканивая каждое слово, клокочет ему в ответ:

— Сам ты кур-ррр-риц.

Усмехаюсь уголками губ. Не могу сдержаться. Перевожу взгляд на Михаила Валентиновича. Его лицо — шедевр сдерживаемой ярости и полного недоумения перед формой жизни, которую он не в силах контролировать. И эта форма жизни совершенно его не боится.

— Гошу не запугать, — говорю я с лёгкой насмешкой. — Придумайте другую тактику, шеф.

Стоим так, втроём, в узком коридоре. Он — в своём безупречном костюме. Я — в халате с сердечками, с кружкой “восьмое чудо света”, а над нами — пернатый террорист, готовый в любой момент начать новую воздушную атаку.

За дверью, тихо плачет будущая жена Михаила Валентиновича. Молодая, красивая и очень, очень глупая.

— Немедленно выпусти мою невесту, — грозно командует Михаил Валентинович Гоше, вскидывая руку в сторону двери в ванную.

Гоша замирает с раскрытыми крыльями. Правым глазом смотрит на Михаила Валентиновича, будто раздумывая над его приказом, а после громко и растягивая букву «р», говорит:

— Никто не пр-ррр-ойдёт.

Михаил Валентинович переводит на меня взгляд в ожидании помощи и с осуждением поджимает губы. Я лишь вздыхаю. Кружка в моих ладонях остыла.

— Представьте, Михаил Валентинович, что вы сейчас общаетесь с пернатым бандитом, у которого очень скверный характер, — говорю я, слегка покачиваясь на носках своих розовых тапочек.

Он резко выдыхает.

— Я не должен этим заниматься в одиннадцать часов субботы, — сквозь зубы цедит.

Какой грозный Мишутка.

— Я с вами совершенно согласна, — медленно киваю я. — Но Гоша упрямый мальчик. Невесту вашу он вам так просто не отдаст.

Михаил Валентинович крепко сжимает челюсти. Я вижу, как под кожей на скулах гуляют желваки. Он делает глубокий вдох, выдох, закрывает глаза на несколько секунд. Словно медитирует. Или считает до десяти, чтобы не задушить кого-нибудь.

Затем он вновь смотрит на моего Гошеньку — серьёзно и мрачно.

— Я должен забрать мою невесту, — медленно проговаривает он, не спуская взгляда с Гоши.

Гоша медленно складывает крылья. Начинает расхаживать по книжной полке вперёд-назад, периодически кидая на Михаила Валентиновича задумчивые взгляды. Его когти цокают по дереву — тик-тик-тик. Звук отчётливый, неторопливый.

— Позволь мне забрать мою невесту, — тихо просит Михаил Валентинович, будто Гоша и вправду какой-то пернатый бандит, который взял в плен его невесту. — И мы тебя больше не побеспокоим.

— Обычно за пленниц предлагают выкуп, — говорю я и приваливаюсь плечом к прохладной стене, наблюдаю за сценой.

Едва сдерживаю улыбку. Суровый, мрачный босс со взбалмошным попугаем в в узком коридоре, пол которого усыпан вырванными волосами.

— Чего ему надо? — Михаил Валентинович смотрит на меня сердито. — Позднякова, хватит мне тут дурью маяться!

— Я не знаю, — пожимаю плечами. — Это ваши переговоры.

— Может быть, ты мне дашь какую-нибудь там… кукурузу? Морковку? Или яблоко? Что там едят эти попугаи?

— А вы меня вежливо попросите.

Глава 20

Я, конечно, могла бы помочь Михаилу Валентиновичу договориться с моим попугаем.

Могла бы дать ему яблоко, морковку или грушу для удачных переговоров, но не хочу.

Я тоже могу быть очень, очень вредной женщиной. Особенно когда ммое субботнее утро портят ради выяснения отношений из-за мужчины, который называл меня старой коровой.

С которым к тому же у меня ничего не было и быть не может.

— Это ваши переговоры, Михаил Валентинович. Не мои.

— Я запомню это, Позднякова, — он на меня прищуривается, и в его глазах вспыхивают знакомые огоньки ярости.

— Я верю в вас, — ехидничаю. — С попугаем вы должны справиться.

Прищуривается.

А затем он широким, почти театральным движением расстёгивает ремешок своих наручных часов — массивных, золотых, с тёмным циферблатом. Снимает их. И размашисто, с тихим стуком, кладёт перед Гошей на