Новое тело для попаданки - Ариана Рос

Плащ за ночь высох. Я накидываю его и подхожу к ручью. Сажусь на корточки у самой воды, зачерпываю ладонями. Ледяная вода чуть обжигает кожу, но я всё равно умываюсь, смывая остатки сна и вчерашнюю усталость. Потом замираю, глядя на своё отражение.

Снова — миг отчуждения. Из воды на меня смотрит незнакомка. Я провожу пальцами по щеке — отражение повторяет движение. Кожа гладкая, бархатистая, без единой веснушки, совершенная. Пальцы скользят выше, к скулам — точеным, красивым. К вискам, где светлые, почти белые волосы выбиваются из общей массы и ложатся мягкой волной. Я рассматриваю себя долго, жадно. Глаза — огромные, серые, в обрамлении пушистых ресниц с небольшим естественным изгибом. Нос — аккуратный, губы — пухлые, насыщенно-розовые. Я касаюсь их кончиками пальцев, чувствуя мягкость, тепло.

Красивая. По-настоящему красивая. Такая, какой я никогда не была. Внутри что-то щемит — то ли зависть к той, другой, то ли благодарность за этот дар. Или грусть, что Марьяна Лебедева никогда не узнает, каково это — быть прекрасной. Я отвожу взгляд, отряхиваю с рук остатки воды и поднимаюсь. Надо идти. Это тело — не подарок. Это ответственность. Я должна его беречь. И жить в нём. Жить дальше, вопреки.

Поправляю сумку. Чувствую под лямкой на ключице саднящую потёртость, приходится перекинуть её на другое плечо. Делаю шаг, потом другой. Тело двигается легче, чем вчера, хотя мышцы ещё ощущаются. Бодро иду вдоль ручья, наслаждаясь ласковыми утренними лучами солнца. Я возвращаюсь на тропу, с которой вчера свернула в поисках ночного укрытия.

Глава 3

Я не знаю, сколько уже иду по лесной чаще. Время здесь словно течёт иначе — то тянется резиной, то проваливается куда-то, оставляя меня в неведении. Тропа кажется волшебной, будто водит кругами, но я замечаю, как меняются растения вокруг: папоротники сменяются мхами, мхи — высокой травой, а та — низким колючим кустарником. Значит, иду не по кругу. Значит, тропа ведёт меня дальше.

Я уже начинаю привыкать к живой лесной тишине, когда внезапно её разрывает крик.

Женский крик. Громкий, отчаянный, полный боли.

Я замираю на месте, сердце подскакивает к горлу. Крик доносится откуда-то с неба. Стою, не дыша, вслушиваясь в тишину, которая снова повисает над лесом.

И тут — грохот. Словно где-то рядом огромный зверь обрушивается на лес, ломая своим телом сухие ветки. Я слышу тяжёлый хруст, треск, и следом — звук, похожий на взмах огромных крыльев.

— Любимая, потерпи! — мужской голос, взволнованный, срывающийся на рык, — Я сейчас что-нибудь придумаю!

— Нет, Дин, всё... кажется, началось... — женский голос прерывается новым криком.

— Элизабет! Лиза... Лиза!

Я стою как вкопанная. Дин. Лиза. Имена такие... обычные. Почти как дома. Почти как у нас. И этот до боли знакомый крик — так кричат роженицы!

В голове вспышкой — акушерский колледж. Я закончила его перед институтом, думала, что никогда не пригодится, что хирургия — вот моё настоящее. Акушерство казалось скучным, слишком простым, слишком бабским. Но я знала его на отлично. Я помню каждую схему, каждый поворот плода, каждый риск.

Ноги сами несут меня на голос.

Я вылетаю на небольшую поляну и вижу: женщина лежит на расстеленном плаще, бледная, с мокрыми от пота прядями волос. Рядом на коленях перед ней крупный мужчина с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Он сжимает её руку и смотрит на неё с такой отчаянной любовью, что у меня на миг останавливается сердце.

А потом я вижу его лицо.

Будто оно мне знакомо. Его взгляд. Но откуда? Я никогда не видела этого человека.

Нет! Это просто стресс! Галлюцинация от усталости. Не до того сейчас.

— Я могу помочь, — выдыхаю я, выходя на поляну.

Мужчина резко оборачивается, в его глазах вспыхивает настороженность, почти звериная готовность защищать.

— Кто ты? Откуда здесь взялась? — голос жёсткий, требовательный.

— Я Мара. Дочь Ведующей. Я умею принимать роды. Позвольте помочь.

Он смотрит на меня недоверчиво, но в этот момент женщина, Лиза, вскрикивает снова, и Дин тут же переключается на неё.

Я опускаюсь на колени рядом и мягко, но уверенно отодвигаю его руку.

— Можно? — обращаюсь я к роженице.

Лиза кивает, тяжело дыша.

Я кладу руки на её живот. Пальцы сами находят нужные точки, ощупывают, считают. Двойня. И первый идёт неправильно.

— Ягодичное предлежание, — говорю вслух, и в голове вспышкой — схемы, рисунки, тексты. Классификация, риски, пособия. Всё, что я учила, зубрила, сдавала на практике — всё здесь, в пальцах, в мыслях.

— Что это значит? — Дин смотрит на меня с ужасом.

— Это значит, что ребёнок идёт попой вперёд. Это опасно, но я знаю, что делать.

Я открываю сумку, лихорадочно перебирая обилие мешочков и скляночек. Кровоостанавливающие, противовоспалительные, от боли. Но от боли сейчас нельзя — собью схватки. Откладываю. Беру только порошок от гнойных ран — на всякий случай, если порвутся ткани.

— Нужна вода, — командую я Дину, — Чистая. Нож и огонь.

Он исчезает на несколько минут и появляется с флягой и кинжалом. Я обливаю руки водой, пытаюсь тереть их так, будто моюсь перед операцией. Не стерильно, но хоть что-то.

— Слушай меня, Лиза. Ты будешь делать то, что я скажу. Когда скажу тужиться — тужишься. Когда скажу терпеть — терпишь. Поняла?

Она кивает, закусывая губу. По её щекам бегут слёзы.

Дальше всё как в тумане. Мои руки помнят то, что голова уже забыла. Я нащупываю ребёнка, чувствуя каждое движение, каждое напряжение тканей, помогая маленьким ножкам сохранять согнутое положение. Лиза кричит, но слушается. Дин склонился над её головой, держит за руку, сжимая так, что ладонь побелела, но девушка не жалуется. Я чувствую их единение, магическое, непередаваемое словами.

— Ещё чуть-чуть, — шепчу я, — Ещё одна потуга.

Первый ребёнок выходит. Синий, не дышит.

Я хватаю его, переворачиваю, тру спинку, убираю слизь изо рта, помогаю первому вдоху, и он заходится криком. Живой. Живой, маленький, сморщенный, орущий. Живой!

Лиза плачет. Дин смотрит на меня так, будто я сошла с небес.

— Второй, — командую я, вытирая испарину на лбу рукавом, — Не расслабляться!

Второй идёт легче, головой вперёд, как положено. Через несколько минут он уже лежит на груди у Лизы,