Мой запретный босс. Одержимость - Ауриния Лавр

— Встаньте, — его голос прозвучал хрипло, но уже с привычной командной интонацией. Он все еще не смотрел на меня.

Я поднялась, едва держась на ногах, и застегнула блузку. Молчание стало невыносимым.

— Максим… — начала я, не зная, что сказать.

— Не надо, — резко оборвал он. — Ничего не надо говорить.

Он наконец повернулся. Его лицо было бледным, глаза темными, почти черными от расширенных зрачков. В них не было ни удовлетворения, ни нежности. Была катастрофа. И вина.

— Это… этого не должно было случиться.

— Но оно случилось, — прошептала я.

— И это ошибка, — сказал он твердо, как будто пытаясь убедить себя. — Моя ошибка. Я нарушил… все.

Он подошел к своему столу, оперся на него ладонями, опустив голову. Я видела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью.

— Уходите, Катя. Пожалуйста. Просто уходите.

Это «пожалуйста» ранило больше, чем если бы он приказал. В нем звучала беспомощность, которую я никогда не слышала в его голосе.

— А завтра? — спросила я, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— Завтра… — он выпрямился, но не обернулся. — Завтра вы приходите на работу. И мы делаем вид, что ничего не было. Мы возвращаемся к правилам. К контракту.

— Ты же знаешь, что это невозможно, — вырвалось у меня. Я назвала его «ты». Впервые.

Он резко обернулся. Его лицо исказила гримаса боли.

— Это должно быть возможно! Иначе… иначе я буду вынужден вас уволить. Ради вашего же блага.

Увольнение. После этого. После того, как он прикоснулся ко мне так, как будто я была ему жизненно необходима. Это было жестоко. Бесчеловечно.

— Ты так легко можешь это сделать? Стереть все, как ошибку в отчете?

— Это не легко! — крикнул он, и голос его сорвался, выдав всю накопленную ярость и отчаяние. — Черт возьми, Катя, ты думаешь, мне все равно? Ты думаешь, я каждый день целую своих ассистенток на полу в офисе?

Он замолчал, снова отвернулся, пытаясь взять себя в руки.

— Именно потому, что мне не все равно, — сказал он уже тише, сдавленно, — мы должны остановиться. Пока не стало слишком поздно. Пока я не… не разрушил тебя.

В его словах прозвучала такая глубокая, застарелая боль, что мне стало страшно не за себя, а за него. Что-то в его прошлом заставляло его так бояться близости. Так бояться себя.

— Что ты хочешь сказать? — осторожно спросила я.

Он покачал головой.

— Ничего. Просто… уходи. Сейчас. Пожалуйста.

Я поняла, что больше ничего не добьюсь. Не сегодня. Я взяла свою сумку, поправила юбку. Уходя, я остановилась у двери.

— Я не сожалею, — сказала я четко, глядя на его спину. — Ошибка или нет, я не сожалею.

Он не ответил. Не обернулся.

Я вышла в пустой, темный коридор. Лифт ехал медленно. В отражении зеркальных стен я видела свое лицо — раскрасневшееся, с опухшими губами, с глазами, полными смятения. Я трогала губы пальцами, вспоминая его поцелуи. Страсть была огненной, всепоглощающей. Но послевкусие было горьким. От его отчаяния. От его страха.

Дома я долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя его запах, его прикосновения. Но они въелись под кожу. Я легла в постель, но сон не шел. Перед глазами стоял он — сначала неистовый, властный, а потом сломленный, полный вины.

Он боялся не контракта. Он боялся себя. И это было самой опасной тайной из всех.

На следующий день я пришла на работу ровно в восемь. Сердце бешено колотилось, когда я подходила к своему столу. Его кабинет был пуст. Чашка с кофе, которую я по привычке приготовила, стояла нетронутой.

Он появился только в десять, в сопровождении двух мужчин в строгих костюмах. Он прошел, не глядя в мою сторону, и закрыл дверь. Жалюзи опустились.

Весь день мы не пересеклись. Поручения приходили через секретаршу. Он будто вычеркнул меня из своего поля зрения.

К концу дня я не выдержала. Написала ему в чат:

«Нам нужно поговорить.»

Ответ пришел через час:

«М.А. Воронов: Не о чем. Выполняйте свою работу.»

Это было хуже, чем крик. Это было игнорирование. Стирание.

Я собралась уходить, когда его дверь наконец открылась. Он вышел, уже в пальто. Увидев меня, замедлил шаг. Его взгляд скользнул по мне, быстрый, как удар хлыста, и снова стал пустым.

— Екатерина, завтра подготовьте отчет по квартальным расходам. К 10 утра.

— Максим…

— Максим Андреевич, — жестко поправил он. — В офисе. Всегда. Не забывайте об этом.

Он развернулся и ушел. Я осталась стоять, чувствуя, как ледяная пустота заполняет меня изнутри.

Он решил. Он выбрал правила. Контракт. Одиночество. И отгородился от меня новой, еще более высокой стеной.

Но я видела трещину в этой стене. Видела боль в его глазах. И знала одно — то, что вспыхнуло между нами, нельзя погасить приказом. Оно будет тлеть. И рано или поздно снова вырвется наружу.

Вопрос был только в том, что оно сожжет, когда вырвется.

Глава 9. Тень прошлого

Неделя прошла в ледяном чистилище. Он был подчеркнуто корректен, невыносимо холоден и абсолютно недоступен. Все поручения — через секретаршу. Взгляд — сквозь меня, как сквозь стекло. Он выстроил фортификацию из формальностей, и штурмовать ее у меня не было ни сил, ни права.

Я пыталась утопиться в работе, но мысли постоянно возвращались к тому вечеру. К его рукам на моей коже. К его губам. К его глазам, полным ужаса от собственной потери контроля. Что он так боялся в себе?

Ответ пришел с неожиданной стороны.

В пятницу, когда я задержалась, чтобы доделать тот самый квартальный отчет, в офис пришла пожилая уборщица, Мария Ивановна. Она работала в здании со дня его открытия и знала все сплетни. Обычно мы лишь кивали друг другу, но в тот вечер она, протирая пыль с моего стола, вдруг сказала:

— Тяжело вам, девонька, с ним, да?

Я вздрогнула, оторвавшись от экрана.

— С кем?

— С Вороновым-то, — она кивнула в сторону его кабинета. — Вижу я, как он с людьми обращается. Отстраненный. Как отец его покойный.

Меня будто током ударило. Я почти ничего не знала о его семье.

— Его отец?

Мария Ивановна оглянулась, хотя вокруг никого не было, и понизила голос:

— Андрей Воронов. Та еще была фигура. Бизнесмен старой закалки. Жесткий, беспощадный. Говорят, семью свою в ежовых рукавицах держал. Жену, говорят, до нервного срыва довел. А сына… — она покачала головой. — Максим-то маленький все пытался отцу угодить. А тот только критиковал. Никогда не похвалит. Я тут еще в