Мой запретный босс. Одержимость - Ауриния Лавр

Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты права. Поступим так. Дай мне минуту.

Он отошел в сторону, чтобы сделать несколько звонков. Я слышала отрывки: «…лучшие врачи, все за наш счет…», «…семье выплатить компенсацию немедленно…», «…провести внеплановый инструктаж на всех объектах…».

Потом он вернулся ко мне, поправил галстук, которого на самом деле не было — он был в рубашке с расстегнутым воротом.

— Пошли.

В тесном вагончике пахло кофе и напряжением. Два журналиста, мужчина и женщина, сразу нацелили на него диктофоны и камеру.

— Максим Андреевич, как вы прокомментируете произошедшее? Это нарушение техники безопасности или системная проблема в вашей компании?

— Прежде всего, — начал он, и его голос был твердым, но лишенным привычной надменности, — наши мысли с пострадавшим, Иваном Сергеевичем. Мы делаем все возможное, чтобы ему была оказана наилучшая медицинская помощь. Все расходы, включая реабилитацию, компания берет на себя. Его семье уже оказана материальная поддержка.

Он сделал паузу, смотря прямо в камеру.

— Что касается причин — идет внутреннее расследование. Предварительно — грубое нарушение правил самим работником. Но это не снимает с нас ответственности. Значит, система контроля дала сбой. Значит, мы где-то недоработали. С сегодняшнего дня на всех объектах группы «Ворон» проходят внеочередные проверки и инструктажи. Безопасность людей — абсолютный приоритет. Никакие сроки сдачи объекта не стоят человеческого здоровья.

Его слова звучали искренне. Он не перекладывал вину, не уходил от ответа. Он был лидером, принимающим удар на себя. Журналисты, ожидавшие отпора и скандала, немного растерялись.

— А как вы прокомментируете сообщения о том, что на ваших объектах экономят на безопасности ради прибыли? — спросила журналистка.

Воронов не моргнул глазом.

— Прибыль, построенная на риске для жизни, — не прибыль, а преступление. Финансовые отчеты по статье «безопасность» открыты для проверки. Приглашаем вас, как и любые надзорные органы, с ними ознакомиться. Наша политика неизменна: сначала люди, потом бетон.

После еще пары вопросов пресс-конференция закончилась. Журналисты, получив больше, чем ожидали, удалились. Воронов вышел из вагончика, и его плечи на мгновение ссутулились. Он провел рукой по лицу.

— Хорошая работа, — сказал он мне тихо. — Твой совет насчет «человеческого подхода» был правильным.

— Вы были великолепны, — ответила я искренне. — Вы не дали им превратить это в травлю.

Он посмотрел на меня, и в его усталых глазах был какой-то новый, мягкий оттенок.

— Спасибо. За то, что была здесь. За то, что не растерялась.

Мы поехали в больницу. Воронов лично поговорил с врачами, убедился, что все необходимое есть. Он зашел в палату к Ивану Сергеевичу, пока тот был под действием седативных. Постоял у кровати минуту, молча. Его лицо в тот момент было не лицом железного бизнесмена, а лицом человека, который понимает всю тяжесть чужой боли и свою причастность к ней.

Когда мы вышли из больницы, уже смеркалось. Он предложил поехать ужинать. Не как босс с сотрудником. Как два человека, пережившие тяжелый день.

Мы поехали в небольшой, уютный итальянский ресторанчик в тихом переулке, не похожий на пафосные места, которые он обычно посещал. Он заказал вино. Мы сидели за столиком в углу, и впервые между нами не было стола переговоров, экранов ноутбуков или ледяной стены.

— Сегодня ты увидела меня в самом неприглядном свете, — сказал он, вращая бокал. — Кризис, пресса, чужая боль… Все, чего я так стараюсь избежать.

— Я увидела, как ты берешь на себя ответственность, — поправила я. — Это достойно уважения.

Он покачал головой.

— Это обязанность. Отец говорил: «Лидер не имеет права на слабость. Даже если мир рушится, ты должен стоять и улыбаться». Сегодня я чуть не сорвался. Когда увидел это фото в телеграме… Я готов был разнести все к чертям. Но ты… ты была спокойной. Ты знала, что делать. Ты меня… приземлила.

Он посмотрел на меня, и его взгляд был теплым, почти нежным.

— Я не думал, что кто-то сможет так… балансировать меня.

Мое сердце забилось чаще. Вино, усталость, эмоциональная встряска дня — все это создавало опасную, интимную атмосферу.

— Я тоже сегодня кое-что поняла, — призналась я. — Я не хочу быть просто твоим ассистентом. И не хочу быть твоей тайной ошибкой. Я устала бояться.

Он замер, положив бокал.

— Чего ты боишься, Катя?

— Что ты снова оттолкнешь меня. Что ревность, или страх, или твое прошлое снова встанут между нами. Что ты решишь, что я не вынесу тебя настоящего.

Он протянул руку через стол и накрыл своей ладонью мою. Его прикосновение было теплым, твердым.

— Ты уже видела меня настоящего. И сегодня не убежала. Даже помогла. — Он помолчал. — Я тоже боюсь. Боюсь, что если я позволю себе быть с тобой, я стану зависим. А зависимость — это слабость. А слабость… она губительна в моем мире.

— А что, если это не слабость? — прошептала я. — Что, если это сила? Сила знать, что есть кто-то, на кого можно опереться. Не вместо тебя, а рядом.

Он смотрел на наши соединенные руки, потом поднял на меня глаза. В них бушевала внутренняя борьба.

— Я не умею быть «рядом». Я умею быть «над» или «вдали». Это все, что я знаю.

— Научись, — просто сказала я.

Он медленно поднялся, не отпуская моей руки.

— Пойдем. Я отвезу тебя домой.

Но в машине он сказал водителю адрес не моего дома, а своего. Пентхаус в башне на Котельнической набережной.

Мы ехали молча. Рука его все еще лежала на моей. Когда мы вошли в его лифт, который поднимался прямо в жилую зону, напряжение достигло предела. Зеркальные стены отражали нас — его высокую, темную фигуру и мою, такую маленькую рядом.

Лифт открылся прямо в гостиную — огромное пространство с панорамными окнами на ночную Москву. Все было выдержано в стиле минимализма: бетон, стекло, черная кожа, редкие предметы искусства. Это было красиво, бездушно и очень одиноко.

Он сбросил пиджак на диван, прошел к барной стойке.

— Виски? — спросил он, но не дожидаясь ответа, налил два бокала.

— Спасибо.

Я подошла к окну. Город сиял внизу, как россыпь драгоценностей. Он подошел сзади, протянул бокал. Я взяла, и наши пальцы снова соприкоснулись.

— Красиво, — сказала я.

— Одиноко, — поправил он тихо. — Я ненавижу эти окна. Иногда мне кажется, что весь город смотрит на меня, ждет, когда я оступлюсь.

Я обернулась к нему. Мы стояли близко. Очень близко.

— А если я буду смотреть на тебя не как город? Не как судья?

Он поставил бокал на подоконник. Его руки поднялись и мягко легли