Келин. Я вам не прислуга! - Мелисса Моррис

Последние слова даются труднее всего. Про усталость говорить легче. А про то, как стояла и ждала, чтобы муж за меня заступился, стыдно.

Аскар смотрит на меня без улыбки. Я опускаю глаза и поправляю альбом, хотя он лежит ровно.

— Только не жалей меня.

Произношу это почти сердито и сразу жалею о тоне. Он ведь ничего обидного не сказал.

Мадина знает про звонок в фотоцентр и про то, как меня не пустили ночевать родители. А слова Гульмиры у меня до сих пор язык не повернулся ей повторить.

А сейчас сама попросила едва знакомого человека вспомнить это вместе со мной.

Глава 9. Мы пришли тебя помирить

— Разувайся, дочка. Что ты в дверях стоишь?

Мама выходит из кухни с Мадининой чашкой в руках. Я смотрю на нее, потом на знакомые туфли возле коврика. Рядом стоит еще одна пара.

Из комнаты слышится голос Гульмиры:

— Пришла? А мы уже чай допиваем.

Я держу пакет с хлебом и двумя йогуртами. По дороге думала, что сначала поем, потом позвоню по объявлению о комнате.

— Мам, ты как здесь оказалась?

— К дочери приехала. Нельзя уже?

Она тянется поправить мне воротник, и я не отстраняюсь. Почти десять дней я не видела ее так близко.

— Устала? — спрашивает мама. — Я тебе поесть привезла.

Хочется обнять ее. Но из комнаты выходит Мадина, и за ее спиной я вижу Гульмиру. Она сидит на собранном диване, где я сплю, и держит сумочку на коленях.

— Салта, твоя мама днем позвонила, — говорит подруга. — Попросила встретиться здесь. Я дала адрес.

Я перевожу взгляд на нее.

— А мне почему не сказала?

— Я думала, вы спокойно поговорите. Здесь никто никуда не торопится.

— Ты могла хотя бы написать.

Мама забирает у меня пакет.

— Не начинай с порога. Мадина нам чай предложила, хорошо приняла. Спасибо ей.

Подруга отходит, пропуская меня в комнату. Я снимаю обувь и ставлю свою сумку возле шкафа.

Гульмира оглядывает меня.

— Похудела. Питаешься хоть нормально?

— Нормально.

— На бегу, наверное. Садись, чего стоять.

Я сажусь на край дивана, оставив между нами место. Мама приносит из кухни чашки. Раньше я уже вскочила бы ей помочь, а сейчас смотрю, как она ставит передо мной чай.

— Мы пришли тебя помирить, — говорит она. — Сколько можно друг от друга бегать?

Я держу чашку обеими руками.

— Я ни от кого не бегаю. Я на работе была.

— Ты понимаешь, о чем я. Данияр дома, ты здесь. Папа каждый день спрашивает, долго это еще будет продолжаться.

Я поднимаю голову.

— Он про меня спрашивает?

Мама на мгновение замолкает.

— Конечно. Мы оба переживаем. Думаешь, нам спокойно?

Мне хочется уточнить, что именно спрашивал отец. Но мама уже придвигает тарелку с печеньем, а Гульмира поправляет рукав.

— Я Куляш сказала: хватит ждать. Молодые могут до такого друг другу наговорить, что потом не исправишь. Надо сесть и разобраться.

Она обращается и к Мадине, устроившейся на краю своей кровати. Подруга кивает.

— Я тоже подумала, что лучше лично. По телефону вы только ссоритесь.

Я смотрю на нее. Она ведь помнит, как я приехала ночью. Я уже жалею, что позволила ей видеть, насколько мне страшно.

Три дня назад я рассказала о юбилее почти незнакомому человеку. После разговора с Аскаром мне было неловко, но я хотя бы сама начала его.

— А что вы решили? — спрашиваю я.

— Для начала никто на тебя обиду держать не будет, — отвечает Гульмира. — Вернешься домой, спокойно все обсудим. Твои вещи на месте, никто ничего не трогал.

Я помню, как можно было закрыть дверь спальни и ненадолго остаться одной. Мне и сейчас хочется туда, где не надо каждое утро складывать диван.

— А Данияр что говорит?

— Скучает, — быстро отвечает мама.

Гульмира смотрит на нее, потом на меня.

— Ему неприятно, конечно. Жена по чужим квартирам живет, люди спрашивают. Но он тоже не хочет это затягивать.

Я жду еще хоть чего-нибудь. Что он сожалеет о звонке в фотоцентр. Гульмира берет чашку.

— Работать тебе так уж хочется — поговорите. Я сразу сказала, что ничего страшного, если все успевать. Только надо заранее договариваться, а не ставить семью перед фактом.

Я вспоминаю буфет, который срочно понадобилось разбирать именно в три.

— Я заранее сказала.

— Салтанат, мы сейчас опять все по кругу будем? Я к тебе сама приехала. Могла бы дома сидеть и ждать, пока ты образумишься.

— Мама, я не просила…

Обе женщины смотрят на меня, и я сбиваюсь.

— Я не понимаю, что изменится, когда вернусь, — заканчиваю я.

Мадина наклоняется ко мне.

— Так спроси. Для этого и собрались.

Меня вдруг злит ее спокойный голос.

— Ты хочешь, чтобы я быстрее съехала?

Она откидывается назад.

— Мы с тобой договорились. Я эту договоренность не отменяла.

Мама ставит чашку на стол.

— Зачем ты подругу обижаешь? Она тебе помогла. И сейчас помогает, как может.

Я вижу по Мадининому лицу, что задела ее. Но попросить прощения при всех не получается. Боюсь, после этого придется соглашаться и с остальными.

— Я просто хотела знать заранее, что вы меня здесь ждете.

— Не предупредили, и что теперь? — спрашивает Гульмира. — Чужие люди, что ли, пришли? Давай без сложностей. Придешь, скажешь, что погорячилась. Что наговорила лишнего и ушла зря. Никто тебя ругать не собирается.

Я смотрю на маму.

— Это ты ей предложила?

— Мы поговорили и решили, что так всем будет лучше. Один раз объяснишься, и закроем эту тему.

— Я уже объясняла. Тебе по телефону. Ты помнишь, что мне сказали на юбилее?

Мама отводит взгляд на тарелку.

— Помню. Не надо сейчас опять…

— Я ведь даже на фотографии не могла остаться.

Мадина перестает теребить край покрывала.

Гульмира ставит чашку.

— Тебя попросили помочь с гостями. А ты вопрос при всех устроила, как будто мы тебя за человека не считаем. Сауле потом мне звонила, спрашивала, что у нас случилось. Мне что ей отвечать?

— Что вы отправили меня на кухню.

Свекровь смотрит на мою маму.

— Ты слышишь, Куляш? Я приехала мириться, а она все об одном.

Мама поворачивается ко мне.

— Салтанат, ну нельзя так. Гульмира старше тебя, она готова забыть обиду. Что тебе стоит тоже уступить?

— Я должна сказать, что сама все придумала?

— Никто не просит врать, — отвечает Гульмира. — Скажешь, что неправильно поняла, обиделась, не подумав. Люди услышат от тебя и успокоятся.

Я медленно опускаю чашку.

— Какие люди?

— Сауле, еще несколько родственников. Много не будем звать. Кто слышал, как ты