Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

Лакей захлопнул дверцу. Кучер щелкнул кнутом, и черный фаэтон тронулся, унося своего опасного пассажира прочь. Толпа начала медленно оживать, выдыхая.

Отец поднял голову, бледный, с трясущимися губами.

— Ты... Ты что утворила, девка? Ты бессмертная?! Он же мог нас... Он же...

— Не мог, — я села на мешок, чувствуя, как дрожат колени. Только сейчас, когда опасность миновала, тело начало реагировать на стресс. — Ему стало интересно.

— Интересно?! — взвизгнул отец. — Барину девка интересна только для одного! Ох, беда... Накликала беду...

Я потерла ноющее запястье. След от пальцев Волкова горел огнем. Я знала этот тип мужчин. Властные, привыкшие получать все по щелчку пальцев, они теряют интерес к тому, что само падает им в руки. Но то, что сопротивляется, то, что бросает вызов — становится для них навязчивой идеей.

Я только что сыграла в русскую рулетку с самым опасным человеком в округе. И я выиграла этот раунд. Но я понимала: это было лишь начало.

Волков не забудет эту встречу. Я видела это в его глазах. Он увидел во мне загадку, а такие люди не любят неразгаданных тайн.

— Тятя, правь домой, — сказала я устало. — Ярмарка для нас закончилась.

Пока мы тряслись обратно в деревню, я прокручивала в голове этот диалог. Я анализировала каждое его слово, каждое движение. Он был умен. Он был опасен. И, черт возьми, он был дьявольски привлекателен своей звериной силой.

В моей прошлой жизни, полной офисных интриг и корпоративных войн, мне встречались сильные мужчины. Но они были ограничены законами, моралью, общественным мнением. Здесь, в этой глуши девятнадцатого века, Волков был законом. Он был царем и богом. И я только что привлекла его внимание.

"Гордая крестьянка", — так они меня называют. Что ж. Если мне суждено стать тенью барина, я буду такой тенью, которая может затмить самого хозяина.

Вечером, лежа на жестком тюфяке и слушая храп отца за перегородкой, я смотрела в темный потолок. Моя рука невольно потянулась к запястью, где все еще ощущалось фантомное тепло его прикосновения.

Это было начало конца спокойной жизни Арины. И начало восхождения Елены Власовой. Я не знала, куда приведет меня эта дорога — на плаху или к вершине, но одно я знала точно: скучно не будет.

Искры, проскочившей сегодня между нами, хватило бы, чтобы сжечь всю эту деревню дотла. И мне нужно быть очень осторожной, чтобы не сгореть в этом огне самой.

Сон пришел тяжелый, беспокойный. Мне снились черные кони, несущиеся на меня, и темные глаза, которые обещали то ли погибель, то ли спасение. А наутро прискакал посыльный из усадьбы. Но это... это уже совсем другая история.

Золотая клетка

Пыль, поднятая колесами брички, медленно оседала на придорожной траве, окрашивая зелень в серый, безжизненный цвет. Я стояла у покосившегося плетня, скрестив руки на груди, и смотрела на приближающийся экипаж. Это была не крестьянская телега и не купеческая повозка. Это был барский выезд, пусть и не самый парадный, но достаточно внушительный, чтобы заставить всю деревню замереть в священном трепете.

Соседки выглядывали из окон, прячась за занавесками, словно пугливые мыши. Мои «родители» — вечно пьяный отец и забитая мать — жались к двери избы, не смея выйти наружу. А я стояла. Прямая, как струна, с тем самым выражением лица, с которым когда-то входила в переговорную комнату к совету директоров, зная, что сейчас буду увольнять половину топ-менеджмента.

Я знала, зачем они приехали. Слухи в девятнадцатом веке распространялись быстрее, чем вирусные ролики в ТикТоке. Моя дерзость на ярмарке, мой прямой взгляд, брошенный в сторону князя Волкова, не остались незамеченными.

Из брички выпрыгнул лакей в ливрее, которая знавала лучшие времена, но все еще выглядела слишком роскошно для нашей глуши. Он брезгливо оглядел двор, поморщился, наступив в грязь начищенным сапогом, и гаркнул:

— Арина! Которая здесь Арина?

— Я, — ответила я спокойно, не сдвинувшись с места.

Лакей опешил. Он ожидал увидеть испуганную девку, которая кинется в ноги или начнет креститься. Вместо этого перед ним стояла молодая женщина в простой рубахе, но с осанкой королевы.

— Барин, его сиятельство князь Александр Николаевич Волков, велел доставить тебя в усадьбу, — произнес он, немного сбавив тон, но все еще пытаясь сохранить важность. — В услужение пойдешь. Слыхали мы, ты девка бойкая, а в доме руки нужны.

Мать за моей спиной тихо охнула, отец что-то пробурчал про «сгинет девка», но возражать никто не посмел. Против воли барина здесь не шли. Для них это было законом природы, как смена сезонов. Для меня же это было шансом.

— Собирайся, — бросил лакей. — Ждать не будем.

У меня не было вещей, которые стоило бы брать с собой. Пара сменного белья, которое я сама отстирала до белизны, гребень да лента. Но я не собиралась уезжать как беглянка. Я зашла в дом, собрала свой скудный узелок и обернулась к «родителям».

— Я не вернусь, — сказала я твердо. — Не ждите.

В глазах матери мелькнуло что-то похожее на облегчение и страх одновременно. Я была для них чужой. Слишком странной, слишком резкой после той «болезни», что случилась со мной на сеновале. Настоящая Арина, вероятно, плакала бы и цеплялась за подолы. Елена Власова лишь поправила волосы и вышла на крыльцо.

Поездка заняла около часа. Все это время я анализировала ситуацию. Волков. Хищник, которого я видела на ярмарке. Зачем я ему? Просто как служанка? Вряд ли. В поместье полно дворовых. Он заметил меня. Мой взгляд. В этом времени женщина — либо украшение, либо рабочий скот. Я не вписывалась ни в одну из категорий. Я была аномалией. А аномалии либо уничтожают, либо изучают.

Когда бричка въехала в кованые ворота усадьбы, я невольно задержала дыхание. Поместье Волкова было великолепным, но запущенным. Старинный парк зарос, статуи вдоль аллеи покрылись мхом, а на фасаде главного дома местами облупилась штукатурка. Но масштаб строения впечатлял. Колонны, высокие окна, широкая лестница. Это была архитектура власти.

«Ну здравствуй, новый офис», — мысленно усмехнулась я.

Меня не повели через парадный вход. Разумеется. Черный ход, кухня, запах щей и свежего хлеба, шум, гам. Меня встретила экономка, дородная женщина с необъятной грудью и связкой ключей на поясе, звеневших при каждом шаге, как тюремные кандалы. Звали её Прасковья Ильинична.

— Ты, значит, та самая? — она оглядела меня с ног до головы, словно выбирала лошадь. — Худосочная. Работать-то умеешь, или только глазками стрелять?

— Умею все, что потребуется, — ответила я ровно.

Она хмыкнула, явно не ожидая такой