Корица, вино и немного желания - Элис Рид

булочек регистраторше, потому что в кабинет с едой не пустили. Женщина просияла. Том умел очаровывать без намерения флиртовать: запоминал имена, видел работу, благодарил конкретно. Я всегда считала обаяние искусством подачи. У него оно было формой внимания.

В приёмной клиники стояли шесть стульев, два фикуса и запах карболки, который убивал любую романтику быстрее здравого смысла. На стене висела схема лёгких. Под ней мужчина с перевязанным пальцем читал прошлогоднюю газету, девочка кашляла в рукав, её мать считала вдохи.

Я выбрала два стула у двери, оставив между нами один пустой. Том сел именно туда, куда я указала, и не придвинулся. Это послушание могло быть следствием состава. Или характера. Неопределённость делала каждый обычный жест подозрительным.

— Скажи всё, что чувствуешь, — попросила я.

— Голова ясная. Пульс быстрее обычного. Жар прошёл. Хочется смотреть на тебя.

Мужчина с пальцем опустил газету. Я повернулась к нему.

— Медицинское наблюдение.

— Конечно, — сказал он и стал читать вверх ногами.

Том усмехнулся. Потом серьёзно добавил:

— Ещё хочется соглашаться до того, как ты закончишь фразу.

Это было важнее жара. Я записала в блокнот. Почерк вышел мелким, почти Элизиным.

— Не соглашайся ни на что.

— Хорошее правило.

— Ты сейчас согласился.

Том нахмурился. Я увидела, как он физически задерживает следующий ответ — прижал язык к щеке, посмотрел в окно, досчитал до трёх.

— Правило полезное, — сказал он наконец. — Решение о нём приму позже.

Мне стало страшнее. Он мог строить паузу сам, но для этого сначала должен был знать, что она украдена. Остальные люди получат вино без предупреждения.

Регистраторша принесла нам воду. Тому — в стеклянном стакане, мне — в жестяной кружке. Он потянулся поменяться, потому что край моей кружки был погнут, и остановил руку посередине.

— Можно?

— Нет. Оставь себе стакан.

Том убрал руку. Даже забота под влиянием требовала согласия. Я запомнила это острее любой строки Книги.

Напротив сидела девочка лет десяти. Она смотрела на моё красное платье, испачканное у подола, и на волосы, которые я не успела поправить. Обычно я подарила бы ей маленькое представление — улыбку, секрет, ощущение, что красивая женщина выбрала именно её. Сейчас просто спросила мать, нужна ли помощь с водой. Та отказалась. Я приняла отказ без того, чтобы всё равно принести стакан «на всякий случай».

Ожидание длилось двадцать минут. За это время Том дважды проверил пульс, один раз попросил открыть окно и ни разу не коснулся меня. Я наблюдала слишком внимательно: размер зрачков, положение рук, то, как он поворачивает голову на мой голос. В какой-то момент он прикрыл глаза.

— Что случилось?

— Ты смотришь как исследователь и как женщина, которой страшно. Я не понимаю, на какую часть отвечать.

Я закрыла блокнот.

— Ни на одну. Ждём врача.

Он кивнул после паузы. Это был первый правильный ответ, которому я не могла радоваться.

Регистраторша позвала девочку. Мать подняла её, прижимая к боку. На освободившемся стуле осталась маленькая шерстяная перчатка. Том заметил, но не бросился следом. Попросил меня передать. Я догнала женщину у коридора.

Когда вернулась, он сказал:

— Я пытаюсь отделить то, чего хотел до бокала.

— И?

— Хотел показать тебе винодельню. Хотел, чтобы ты увидела гостиницу. Хотел спросить, почему ты уехала, не попрощавшись. Не собирался говорить всё в один день.

Состав не создал эти желания. Только поставил их у двери одновременно.

— Ничего больше не рассказывай, — сказала я. — Завтра ты можешь не хотеть, чтобы я знала.

Том посмотрел на пустой стул между нами.

— Это тоже хорошее правило. Я отвечу про него завтра.

В его голос вернулось сухое упрямство. Я почти узнала мальчика, который держал лестницу под яблоней и ворчал, что я ставлю ногу не туда. Почти — опасное слово. Я не стала сокращать расстояние.

Дверь лечебной комнаты открыла Элиза. По её лицу я поняла: Нив всё-таки рассказала достаточно.

Восемь часов

— Я принёс булочки, — сказал Том.

— Это симптом.

Он посмотрел на бумажный пакет так, словно выпечка могла выступить свидетелем защиты.

— Моего воспитания?

— Возможного отравления.

Он согласился пойти в клинику, когда я объяснила хотя бы половину правды. Элиза встретила нас в лечебной комнате, Адриан — в кабинете. Они уже работали вместе достаточно долго, чтобы не спорить о порядке: сначала пульс, давление, зрачки и вопросы, потом магический осмотр.

— Вы знали, что было в бокале? — спросил Адриан.

— Вино, — ответил Том. — Теперь предполагаю, что Мара улучшила его характер.

— Состав «Развязать сердце», — сказала я. — Малая доза.

Элиза подняла глаза.

— С согласия?

— Нет.

Слово осталось в комнате тяжелее запаха карболки. Том повернул голову ко мне, но ничего не спросил. Адриан записал ответ ровным почерком.

— Полную последовательность, — сказал он.

Я рассказала о флаконе для Восса, перепутанном бокале, дозе и повреждённой строке. На втором предложении попыталась объяснить намерение. Адриан остановил:

— Сначала факты. Причины потом.

Он измерил давление Тома, посветил в глаза, проверил координацию. Элиза тем временем надела перчатки и поставила пустой флакон в стеклянный колпак. Медицина не спорила с магией: сначала исключала отравление, аллергию и опасную реакцию тела. Магический состав не освобождал человека от сердца, которое могло биться слишком быстро.

— Физически состояние стабильное, — сказал Адриан. — Это не означает, что решения безопасны.

Том сидел на кушетке, упираясь ладонями в край. Румянец уже сходил, взгляд становился привычнее.

— Когда пройдёт?

Элиза открыла Книгу на копии рецепта.

— В записи указано восемь часов для прямой дозы. Строка повреждена. Мы не считаем срок гарантией.

Том посмотрел на часы над дверью и сам отодвинул лежавшие рядом бумаги.

— Значит, до утра я не подписываю документы, не управляю автомобилем и не делаю предложений руки и сердца, — перечислил Том.

— И не остаётесь один, — добавил Адриан.

Он записал ограничение в карту и развернул её к Тому.

— У меня управляющий на винодельне.

— Он знает о состоянии?

Том посмотрел на меня. Я покачала головой: это должна была сказать я.

— Я добавила неизвестный состав в ваш бокал, — произнесла я. — Теперь нам нужно сообщить людям, которые отвечают за вашу работу.

Фраза звучала сухо. Под ней хотелось спрятать стыд, сделать его медицинским термином.

Том назвал номер управляющего. Не защищал мою репутацию ценой безопасности. И всё же, когда регистраторша вышла звонить, сказал:

— Назови точный состав. Не обязана рассказывать ей про Восса.

Даже под воздействием он различал нужную информацию и личную. Это не снимало вопрос согласия. Только мешало превратить его в беспомощную жертву без характера.

В комнате стало теснее, хотя никто не приблизился.

— Он предназначался не Тому, — добавила я.

— Это не улучшает ответ, — сказала Элиза.

Адриан закончил осмотр. Опасной интоксикации не было. Том ориентировался нормально, спорил логично и отказался, когда я предложила