Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

Я забираюсь в постель рядом с ним, прижимаясь поближе, стараясь не спугнуть мысли, заставившие его так глубоко задуматься.

— Это был один из удачных дней Амелии. Редкость.

— Ты выглядишь таким несчастным. Почему?

— Я никогда не любил притворяться. А когда она была счастлива, ложь становилась слишком очевидной.

— Какая ложь?

— О том, что мы любили друг друга.

— Ты ее не любил?

— Никогда.

— А ты вообще любил когда-нибудь женщину?

Он на мгновение медлит, но качает головой:

— Это единственный вид боли, который я отказываюсь причинять самому себе.

— Почему?

Он откладывает фото, берет меня за руку и проводит пальцем по моему шраму.

— Когда ты режешь себя лезвием, остается открытая рана, кровь и боль. Но боль проходит, и рана превращается в шрам. И ты режешь себя снова и снова, потому что забываешь, как было больно в первый раз. Сердце — совсем другое дело. Это запертый в клетке одинокий стервятник, который питается собственными ранами. Его шрамы никогда не заживают, потому что нельзя исцелить то, что само должно поддерживать в тебе жизнь. Рана продолжает гноить, пока орган не будет полностью съеден этим самобичеванием.

Меня пугает, насколько глубоко проникают его слова и насколько интимно мне знакомо это чувство. Мир назвал бы его мысли депрессивными и мрачными, но для меня это самое честное определение любви, которое я когда-либо слышала.

Я провожу большим пальцем по шрамам на его руке, касаясь неровных, рваных краев ран, которые зажили неправильно.

— Ты тоже причинял себе боль.

— Я не тот дьявол, за которого меня принимают. Не бессердечный, черствый монстр. Нельзя творить с собой такое дерьмо и ничего не чувствовать. В этом и проблема. Я чувствую всё. И чувствую это очень глубоко.

Монстры и дьяволы не хранят ящики с фотографиями и игрушками своего сына. Они не вмешиваются, когда опасные наркодилеры сыплют угрозами. И они уж точно не целуются так, будто мир вот-вот сгорит дотла.

— Ты не монстр, — шепчу я, перебираясь через его тело и заставляя его лечь на спину. Сев на него верхом, я чувствую, как жар его ладоней скользит по моим бедрам к изгибам талии и выше. Грудь тяжелеет, соски твердеют под подушечками его больших пальцев.

Он облизывает губы, пожирая взглядом каждый сантиметр моего тела, пока раздвигает края его рубашки на мне.

— Как ты можешь быть такой чертовски идеальной? На тебя мучительно смотреть.

— Почему?

— Столько всего я хочу с тобой сделать. Никогда не знаю, с чего начать. — он слегка тянет меня за соски, и я выгибаюсь навстречу, что, судя по тому, как он прикусывает губу и вжимается эрекцией в мою промежность, приносит ему удовольствие. — Тебе стоит быть благодарной, что у меня под рукой нет наручников.

— По моему опыту, твои руки справляются не хуже.

На его лице расплывается хитрая улыбка, и прежде чем я успеваю среагировать, он с легкостью опрокидывает меня на матрас, переворачивая на живот. Два быстрых движения — и я под ним, прижатая лицом к подушке. Его мощные ладони обхватывают мои запястья по обе стороны головы, пригвождая меня к кровати. Его член скользит между моими ягодицами, а горячее дыхание обжигает затылок.

— Если бы мои руки не были заняты, они могли бы раздвинуть твои бедра, пока я ем твою киску на завтрак.

— Ты думаешь, я бы попыталась сбежать?

— Возможно, нет. — он слизывает капельку с моей ушной раковины, пока кончик его члена дразнит мой вход. — Но так гораздо лучше — когда ты не можешь.

Он зубами отрывает очередной презерватив от ленты на тумбочке — два мы уже использовали ночью. Повернув голову, я наблюдаю, как он разрывает упаковку.

— Ты всегда пользуешься презервативами? — спрашиваю я, и моя неуверенность снова подает голос. Дома парни надевали их со мной, потому что считали, что я сплю со всеми подряд.

— Да. Ничего личного. — натянув защиту, он перехватывает основание своего напряженного члена и двигается вверх по моему телу. — У меня нет ни малейшего желания снова становиться отцом.

— Никогда?

— Никогда.

Это не задевает мои чувства. Я и сама не планирую повторять судьбу матери — забеременеть раньше, чем разберусь со своей жизнью. Пока он замер позади, выжидая и дразня, я приподнимаю бедра и трусь задом о его пах, провоцируя его.

Его рука крепко сжимает мой затылок — достаточно сильно, чтобы я замерла. Я пытаюсь приподнять голову, чтобы понять, не разозлила ли я его, но он удерживает меня внизу, как лев, утверждающий господство над львицей. Он — человек, который привык контролировать свое тело, и, возможно, моя выходка застала его врасплох.

— Ты любишь дразнить меня. И всё же дрожишь в моих руках.

— Не пойму, злишься ты или нет.

— Злюсь. — он заводит мои руки за голову, удерживая их одной рукой, и толкается вперед, заполняя пустоту между моими бедрами. Медленными, размеренными толчками он входит в меня, заставляя мое тело содрогаться при каждом грубом вторжении. — Я ненавижу то, что трахать тебя стало моим самым любимым занятием в мире.

— Тогда остановись, если тебя это так беспокоит.

— Я не могу остановиться. Когда я внутри тебя и чувствую, как твоя тесная дырочка сжимает мой член... — он заламывает мои руки за спину, как преступнику, на которого вот-вот наденут наручники. Его рука проскальзывает под мой живот, приподнимая меня на колени. Одной рукой он держит мои запястья, другой снова впивается в затылок. — Это невозможно прекратить, — рычит он мне в ухо. Его бедра с хлопком бьются о мой зад, когда он начинает вбиваться в меня с неистовой силой. — Вот что ты со мной делаешь. Моя голова. Мое тело. Это безумие. И я буду трахать тебя до тех пор, пока не выплесну всю эту ярость внутри себя.

Я не знаю, когда во мне проснулась тяга к жесткому сексу, но происходящее вызывает в теле порочный восторг. Мысль о том, что я вызвала в нем эту потерю контроля, заставила желать меня до первобытной дикости, дает мне почти пугающую власть. Будто я держу поводья неукротимого зверя.

Будто это я здесь всё контролирую.

Это странно — то, как он заставляет меня это