Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак

— Я до сих пор вижу его во снах, — шепчет она. Ее взгляд затуманен, будто она не совсем здесь. — Запах дыма. Горящая плоть. Но этот запах… другой. Металлический. Еще хуже. Я не думала, что мы выберемся, Майя. Я не ела несколько дней — запасы были на исходе. Все отдавали магам. У меня была сломана лодыжка. Тумас отказывался меня оставлять, — ее голос дрожит. — Я умоляла его уйти, пока горло не пересохло. Пока голос не пропал. Губы продолжали шевелиться, беззвучно прося его бежать, — она говорит совсем тихо, и одинокая слеза скатывается по ее щеке на подушку. — Он все равно бы меня не услышал за шумом грома и дождя.

— Лежа неподвижно в грязи, мы ждали смерти. Часами. Я была так зла оттого, что умру с голоду, — она делает судорожный вдох. — Он был в доспехах с головы до ног. — Я понимаю, о ком она. — Мстительное чудовище. Он поднимал руку, и следом била молния. Если маг воды пытался атаковать его, то сразу начинал биться в конвульсиях, неестественно, жутко, а потом падал замертво.

— Не знаю, сколько мы там пролежали, — продолжает она. — Просто ждали. Даже когда он ушел, когда наш лагерь сравняли с землей, мы не смели шелохнуться. К тому времени запах собственной мочи смешался с запахом смерти. Тяжелая рука Тумаса на моей спине — единственное, что не давало мне сойти с ума. Удерживала в реальности. В конце концов Тумас поднялся. Выжили еще трое — обычные люди, которые тоже притворились мертвыми. Магов не осталось: они не были такими трусами, как мы. Он убил их всех.

— Тумас нес меня на руках. Мы шли и шли, и он ни разу не споткнулся, Майя, ни разу. Не помню, сколько дней мы просто существовали. Опустошенные. Сломленные, — она тяжело сглатывает, сжимая в кулаке одеяло. — А потом нас нашли Таирна и Повстанцы.

Подушка между нами насквозь промокла от слез. Я прижимаю Суру к себе, обнимаю ее, пока она рыдает. Моя милая, беззаботная Сура, которая прятала в себе столько боли и все равно находила силы светить другим.

— Мне так жаль, Сура. — Острая боль раз за разом пронзает мое сердце. — Прости меня. И видеть его сейчас снова…

Она смахивает слезу.

— Кошмары стали приходить реже. Но когда я узнала, что ты вышла за него замуж… такого ужаса я еще не испытывала. Было невыносимо осознавать, что ты в руках у этого монстра. Что тебя заставили, — она делает глубокий, дрожащий вдох. — Я знала, что ты бы никогда не выбрала его сама.

В этих словах и надежда, и обвинение, и горечь предательства. Это ранит сильнее ножа. Но я не могу ей лгать.

— Отец хотел выдать меня за его брата, Фарамира, — начинаю я, теребя край одеяла. — Мы планировали отравить всех на Фестивале Равноденствия. Но… за мной в Тундрейн приехал Зев. — Сура вздрагивает при его имени. — На нашу карету напали Повстанцы. Он… он решил, что я замешана в этом. Тогда я впервые по-настоящему увидела Темного Командора. Жестокого, яростного, смертоносного. Он пугал меня до смерти. Но больше этого… он приводил меня в бешенство. Я ненавидела его и все, что он олицетворял. Я винила его в смерти матери. В твоей смерти. В гибели каждого тундрейнца. — Глаза Суры прикованы к моему лицу, но я не нахожу сил встретиться с ней взглядом. — Но… пока мы были в пути, ненавидеть его становилось все труднее. Я начала видеть человека, а не Темного Командора. И… я не хотела признавать этого, но этот человек был хорошим. Ему было больно, так же как и мне. Он оберегал меня. Утешал во время гроз и не высмеивал мой страх. Он защищал меня там, где любой другой мужчина… — я сглатываю ком в горле.

Слова даются с трудом. Я заставляю себя посмотреть подруге в глаза и произношу их, хоть и неловко, запинаясь:

— Он рассказал мне о… нападении на т-твой отряд. О том, что он сделал. Я д-думала, что он убил тебя и Тумаса. И все равно я…

Взгляд муки и предательства в ее глазах почти заставляет меня замолчать, но я продолжаю:

— Ничто не оправдывает его поступков, Сура, ничто. Пусть Приливы поглотят меня, если я лгу: я бы отдала все, чтобы избавить тебя от того, что ты пережила.

— Но?

Я чувствую, как в ее голосе разверзается пропасть.

— В ту ночь он увидел, как его лучший друг — единственный друг — умирает в муках после долгих часов страданий. Это не оправдание, нет, но ему было невыносимо больно. Он потерял самого близкого человека, незадолго до этого потеряв мать.

Воздух в комнате становится густым. Сура молчит.

— Скажи хоть что-нибудь, — молю я, сжимая ее руку.

— Ты знала, скольких тундрейнцев он убил за эти годы…

Я едва заметно киваю.

— И… ты верила, что он убил нас. Меня. — Это не вопрос, а констатация.

Я снова киваю.

В голосе Суры звучит недоверие, она говорит почти сама с собой:

— И все равно он тебе… небезразличен?

Да. Приливы, помогите мне, это так.

Слезы ручьем бегут по лицу, когда я киваю в последний раз.

Сура молчит несколько минут. Эта тишина кажется вечностью.

— Ох, Майя-медвежонок, — наконец шепчет она. — Все хорошо.

Всхлип, вырвавшийся из моей груди, заставляет ее узкую кровать задрожать. Сура держит меня, пока меня сотрясают рыдания от смеси облегчения и режущей боли.

— Если он тебе «небезразличен», то почему ты тогда в моей постели? — спрашивает она, когда я немного успокаиваюсь.

Я качаю головой.

— Он узнал о плане на Равноденствие раньше, чем я успела ему сказать, — шепчу я сорванным голосом. — А потом… он застал меня с Даком.

Судорожный вздох. Еще одно признание.

— И он… он убил Дака.

Сура ахает, округлив глаза.

— Приливы, Майя! Он убил Дака? И даже после этого?

— Даже после этого, — повторяю я, закрывая лицо руками. — Я… я набросилась на него. Я была сама не своя от горя, не соображала, что творю. Тогда он и узнал, что я маг воды. Он взял меня в плен. Я была уверена, что он меня убьет, — я сглатываю. — Его люди напали на меня. Они собирались… Он убил их всех ради меня. Я сбежала. Лагерь Сорка был рядом, они его схватили. — Новые слезы текут по щекам. — Его избивали несколько дней. Я не могла смотреть на его боль. Думаю… думаю, именно тогда я поняла окончательно. Что я к