Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева

— Верни его мне. Живо. Верни, пока я по-настоящему не разозлился, моя госпожа. Будь умницей.

— Раз ты с самого начала прекрасно знал о моих намерениях, зачем тогда вообще добровольно надел его на церемонию?! — в сердцах выкрикнула я, не на шутку разозлившись. — Ты ведь у нас такой невероятно умный и проницательный, Каллум! Почему же тебе ни разу не пришло в голову просто открыть это шёлковое саше и заглянуть внутрь?!

Вместо ответа я со всей силы швырнула злосчастный оберег обратно ему в грудь, после чего демонстративно отвернулась, усевшись на самый край постели спиной к нему, наотрез отказываясь продолжать этот бессмысленный спор.

* * *

Каллум Рейн

Я подозрительно прищурился, глядя на её упрямо отвернувшуюся спину, и пальцами сжал это криво сшитое тёмное шёлковое саше. На ощупь ткань внутри скрывала что-то необычное, выделяющееся среди мягкой набивки.

Когда она вручила мне его вчера, государственные дела Остерхольда поглотили меня с головой. Я снимал этот оберег с пояса лишь в моменты предельной усталости, чтобы вдохнуть его тонкий аромат. Это было похоже на то, как смертельно раненый пьёт яд, чтобы утолить жажду — с какой-то мазохистской, болезненной ясностью и абсолютной готовностью заживо утонуть в этой пагубной зависимости. Из-за этого слепого упоения я даже не подумал усомниться в его содержимом.

Я помедлил секунду, а затем резким движением потянул за шёлковый шнурок, развязывая узел. Перевернув мешочек, я бесцеремонно вытряхнул сушёные травы и хлопок прямо на столик перед собой. Среди обычной мяты и гвоздики на деревянную поверхность с глухим стуком покатились два красных боба — «бобы тоски», размером с подушечку пальца. На их глянцевой багровой кожице были грубо, но поразительно старательно вырезаны руны. На одной — «Элли». На другой — «Трой».

В комнате мгновенно воцарилась оглушительная тишина. Я замер, чувствуя, как дыхание намертво перехватывает в груди. Опустив веки, я осторожно, словно боялся сломать, коснулся их подушечками пальцев. «Элли» и «Трой». Моё имя из рабского прошлого, имя ничтожного пса с Арены Зверей, которого все пинали ногами... Она вырезала его рядом со своим собственным. Мои пальцы раз за разом дрожащими движениями очерчивали эти неровные, неумелые линии, выжженные в моей душе.

Я тряхнул шёлковую ткань ещё раз. Из потайного шва выпал крошечный, аккуратно свёрнутый клочок бумаги. На нём её безупречным, изящным почерком были выведены две строчки: «Благословенная двумя жизнями, я не жалею о встрече с тобой».

«Благословенная двумя жизнями, я не жалею о встрече с тобой», — мысленно повторил я, чувствуя, как внутри разливается обжигающий, безумный жар. Я попытался сохранить привычную маску холодного безразличия, нацепил фальшивое спокойствие и тихо, с лёгкой усмешкой спросил:

— Люди обычно говорят об «одной жизни и одном мире». Почему моя госпожа пишет о «двух жизнях»?

Элара резко обернулась ко мне, в её глазах всё ещё горела упрямая, очаровательная обида:

— Потому что одной жизни слишком мало для твоих безумств!

В Остерхольде благородные дамы прятали «бобы тоски» в саше, чтобы выразить свою самую чистую любовь и искренность, символизируя бесконечную привязанность, способную пережить перерождения. Она провела половину ночи за этой вышивкой, колола свои нежные пальцы... а я, безумный и слепой, ничего не понял. Неудивительно, что она была так холодна со мной этим утром. Моя яркая, нежная Элли — даже когда она злилась и дулась в одиночестве, от неё невозможно было отвести взгляд. Она была моим личным, ослепительным божеством.

* * *

Элара Валериус

Я молча наблюдала за тем, как Каллум неотрывно смотрит на крошечный, измятый клочок бумаги в своей руке. И вдруг... он рассмеялся.

Сначала тихо, хрипло, но этот смех стремительно вырвался из его груди, становясь всё более безудержным, диким и громким, заполняя собой всю опочивальню. Его плечи мелко дрожали, а в уголках глаз выступили слёзы, окрасив их лихорадочной, пугающей краснотой. Это был пустой, безумный смех чудовища, которое вопреки всему неожиданно обрело своё единственное спасение на самом дне преисподней. Я никогда прежде не видела, чтобы Каллум смеялся так свободно, так отчаянно скинув все свои маски, и невольно растерянно нахмурилась, со смешанным чувством тревоги и болезненной нежности наблюдая за этим внезапным припадком.

Отбросив бумагу в сторону, он резко протянул ко мне свои длинные, прохладные руки и властно притянул меня к себе за плечи. Но я, всё ещё помня свою недавнюю обиду и его несправедливые обвинения, тут же упрямо дёрнулась, ускользая от его пальцев. Когда он попытался коснуться меня снова, я опять отшатнулась, проявляя редкое, совершенно нетипичное для себя упрямство. Я хотела, чтобы он понял: я здесь не ради его извращённых игр.

У моего Безумного Регента явно лопнуло терпение. Одним резким, собственническим движением он рывком рванул меня на себя, полностью заключая в свои удушающие, неистовые объятия, из которых невозможно было вырваться. Каллум сжал руки на моей талии так крепко, словно пытался физически удержать саму мою душу, не позволяя мне сделать даже вдох, и опустил подбородок на мою макушку, бережно и одновременно жадно потираясь лицом о мои мягкие волосы.

Он не произнёс ни слова. Я знала, что на его губах никогда в жизни не зазвучит жалкое, человеческое «прости» — монстры вроде него просто не умеют извиняться перед этим миром. Но эта отчаянная, до боли сильная хватка, это бешеное биение его сердца и безмолвное, обжигающее тепло были его единственным, самым искренним раскаянием. И я его приняла.

— Ты обречен, — глухо, уткнувшись лицом в его широкую грудь, пробормотала я, чувствуя, как злость окончательно капитулирует перед его скрытой уязвимостью. В моём голосе искренняя покорность судьбе сейчас странно смешалась с чистым, капризным кокетством. — Теперь я намертво привязана к тебе, мой маленький безумец.

В ответ Каллум сжал меня ещё сильнее, казалось, едва ли не до хруста в костях. Я физически ощущала, как внутри него бушует нестерпимое, пугающее желание буквально растворить меня в собственной крови, навечно вплавить в свои кости и навсегда спрятать от этого проклятого, жестокого мира в самых тёмных, недоступных глубинах своего израненного сердца.

Почувствовав это неистовое, почти удушающее напряжение, я слегка отстранилась. Уперевшись ладонями в его широкую грудь, я заставила его немного ослабить объятия и высоко подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

Каллум замер, тяжело дыша и глядя на меня сверху вниз. Прямо на моих глазах на его бледных губах расцвела нежная, но абсолютно сумасшедшая улыбка, а в антрацитовой глубине глаз полыхнул лихорадочный, торжествующий огонь — он упивался моим признанием, смаковал мою добровольную покорность.

Медленно, не сводя с