Согреши со мной - Джей Ти Джессинжер

— И что это означает?

Его лицо мрачнеет. Он долго молчит. Потом бормочет: — Это на арабском, и я больше никогда не произнесу это вслух. У Броуди тоже татуировка на арабском, но там написано кое-что другое.

У меня сердце уходит в пятки, когда я спрашиваю: — Что там написано?

— Этот вопрос тебе надо задавать ему.

— Я спрашиваю тебя, Барни. Скажи, что там написано.

Барни медленно встает. Он смотрит на меня сверху вниз с непроницаемым выражением лица. Наконец, когда я уже думаю, что он больше не заговорит, он произносит: — «Непрощенный».

У меня перехватывает дыхание.

«Ты сожалеешь о том, что сделал? Тогда я тебя прощаю», — сказала я Броуди, совершенно не подозревая, что именно я ему прощаю.

Мое лицо морщится. Я начинаю всхлипывать, громкие, неистовые рыдания сотрясают мое тело и эхом разносятся по палате. Я наклоняюсь, закрываю лицо руками и отдаюсь им. Барни успокаивающе кладет руку мне на плечо, и тут в палату с криком врывается сестра Каддлби.

— Что происходит? Уберите от нее руки! — Она поворачивается и кричит в коридор. — Охрана! Охрана!

— Ради всего святого, женщина, она просто плачет! — кричит Барни на медсестру.

И тут в палату врывается Кэт, глаза у нее безумные, длинные темные волосы развеваются. Увидев меня, она разражается целой очередью проклятий. Затем несется через всю палату, отшвыривая в сторону медсестру, которая в ужасе визжит.

Кэт набрасывается на меня и обнимает так крепко, что мне становится больно.

— Скажи, что с тобой все в порядке, — умоляет она.

Я так сильно плачу, что не могу ответить.

Барни мягко говорит: — С ней все в порядке, Кэт. Она просто перенервничала. В таких обстоятельствах это нормально.

Кэт обнимает меня еще крепче и тоже начинает плакать.

— Черт возьми, сумасшедшая сучка, — произносит она сквозь слезы, — если ты еще хоть раз меня так напугаешь, я надеру тебе задницу так, что ты ходить не сможешь!

— Охрана! — кричит медсестра Каддлби, выбегая из палаты.

Я не могу сдержать смех сквозь слезы.

Кэт отстраняется и обхватывает мое лицо руками, затем шепчет: — Мне так жаль, милая. Я даже представить себе не могу, через что ты проходишь.

— Значит, все знают о…? — почему-то я не могу произнести имя Броуди.

Кэт кивает, с трудом сглотнув.

— Они с Барни всё нам рассказали. Не знаю, уместно ли сейчас это говорить, но, думаю, тебе стоит знать, что эта ситуация его убивает. Он не знает, все ли с тобой в порядке, доживешь ли ты до того, чтобы узнать, что произошло на самом деле, и простишь ли его… Броуди сам не свой. Он ничего не ест и почти не разговаривает. Он не переодевался и не мылся пять дней.

Ее голос становится тише.

— Он был первым на месте происшествия, дорогая, когда ты сорвалась с обрыва в Малибу. Он снова вытащил тебя из машины. Броуди думал, что снова тебя потерял. Представляешь? Я никогда не видела, чтобы кому-то было так больно. Я волнуюсь… — она прикусывает губу. — Честно говоря, я боюсь, что он может причинить себе вред.

У меня внутри все переворачивается. Не знаю, что я ожидала услышать, но точно не это.

— Все будет в порядке, — говорит Барни. — Я с ним поговорю. Как только он узнает, что я тебя видел и что с тобой все будет хорошо…

— Ты не можешь с ним поговорить,— произносит Кэт. — Его нет.

— Нет? — повторяю я. — Где он?

Она качает головой.

— Не знаю. Сразу после того, как Барни вышел из приемной, Броуди встал со стула, на котором просидел всю неделю, и молча ушел. Даже когда я позвала его по имени, он просто шел как зомби, не оглядываясь.

Барни протяжно вздыхает: — Черт. — Мы с Кэт смотрим на него, и он с обреченным видом говорит: — Кажется, я знаю, куда он пошел.

Броуди

Я был глупцом, когда верил, что для такого, как я, возможно искупление. Никакие добрые дела не искупят моих грехов. Никакая сила в этом мире не смоет их.

Даже любовь.

В сопровождении толпы репортеров и операторов за моей спиной я медленно поднимаюсь по широким каменным ступеням полицейского участка Санта-Моники, открываю стеклянную дверь и захожу внутрь.

Грейс

Даже спустя четыре дня после того, как меня выписали из больницы, на улице перед домом Нико и Кэт, где я остановилась, все еще стоят фургоны телекомпаний.

— Стервятники, — бормочет Кэт, когда мы проезжаем мимо на большом «Эскалейде» Нико, отворачиваясь от вспышек камер, которыми нас провожают.

Нико, сидящий на переднем пассажирском сиденье рядом с Барни, который ведет машину, говорит: — Согласись, за последние пару лет мы подкинули им немало интересных историй для репортажей.

Кэт, сидящая рядом со мной, берет меня за руку и ободряюще сжимает.

— Это точно, — бормочет она, глядя на меня.

Да, — с грустью думаю я. — Это точно.

После этого мы все молчим, пока не проезжаем мимо фургонов новостных каналов и операторов, которые толкаются, чтобы занять место поближе, и выкрикивают вопросы в затонированные окна.

Как только мы выезжаем на шоссе и мчимся прочь от Голливудских холмов в сторону лиловых сумерек Санта-Моники, Кэт спрашивает: — Ты уверена?

— Да, — твердо отвечаю я.

Я никогда в жизни ни в чем не была так уверена. Запертая в гостевой спальне у Кэт, я провела последние четыре дня, расхаживая по комнате, размышляя и терзаясь из-за невероятного положения, в котором оказалась. В конце концов я пришла к выводу, что поступаю правильно.

Как будто у моего сердца вообще был выбор.

Дорога до Санта-Моники занимает тридцать минут, еще десять уходит на то, чтобы пробиться через плотный поток машин в час пик. Наконец мы паркуемся на подземной стоянке, и Кэт снова сжимает мою руку.

— Ну вот, дорогая, — говорит она. — Мы на месте.

Я встречаюсь взглядом с Барни в зеркале заднего вида.

— Хочешь, мы пойдем с тобой? — спрашивает он.

— Нет.

Я поплотнее закутываюсь в пальто.

— Мне нужно сделать это одной. Но это не займет много времени. Я напишу тебе, как только закончу, хорошо?

—