Согреши со мной - Джей Ти Джессинжер

— Если вы сможете с уверенностью сказать, что это за животное, я подумаю о том, чтобы это съесть. А пока – нет, спасибо.

Каддлби машет вилкой у меня перед носом, как будто я непослушный малыш, которого она пытается подкупить конфетой.

— Ну же. Если вы не будете есть, я расскажу доктору Голд, что вы видели смурфиков и гремлинов по всей комнате.

Я сверлю ее взглядом.

— Это шантаж.

Она мило улыбается мне в ответ.

— Таковы правила, детка. Ешьте, а то я сообщу, что у вас галлюцинации, и вам придется остаться здесь со мной и нашей изысканной едой еще на какое-то время.

Я бросаю на нее испепеляющий взгляд, но медсестра и бровью не ведет. Тогда я беру вилку, засовываю в рот отвратительный кусок мяса и жую.

— По-моему, это крыса, — говорю я с набитым ртом.

Каддлби какое-то время смотрит на меня, не отводя взгляда, пока я не проглатываю, а потом спрашивает: — Сегодня есть что-нибудь новенькое?

Она имеет в виду мою память. С тех пор как я очнулась после наркоза, воспоминания о детстве возвращаются урывками, как в старых кинокамерах с ручным заводом, проецируя в моей голове дрожащие черно-белые картинки.

По словам специалиста по восстановлению памяти, которого мне назначили в больнице, новая травма могла открыть старые нейронные пути и высвободить давно забытые воспоминания. Он также предположил, что моя амнезия могла быть психогенной – то есть вызванной стрессом, а не повреждением тканей, – но больше не высказывал эту гипотезу, увидев мой убийственный взгляд.

— У меня был кот по кличке Скуби, — отвечаю я. — Маленький, лохматый, рыжий, с хриплым мяуканьем.

Я не добавляю, что любила этого кота с яростной, слепой преданностью ребенка и плакала, когда вспоминала, что его сбила машина прямо перед моим домом, когда мне было одиннадцать.

Мы с Каддлби сидим молча, пока она не говорит: — Он все еще там.

Мое сердце бешено колотится. Пытаясь унять внезапную дрожь в руках, я медленно кладу вилку на поднос.

— Вызовите полицию.

Она вздыхает.

— Это общественное место ожидания. Он не делает ничего такого, из-за чего у него могли бы возникнуть проблемы, и никому не мешает…

— Он мешает мне!

Мы молча смотрим друг на друга. Не упоминая больше о Броуди, который, по словам медсестры, уже пять дней не выходит из приемной, она переходит к более безопасной теме.

— Твои подруги тоже хотят тебя увидеть. Блондинка с очаровательным малышом сегодня ушла домой, но другая, брюнетка с красавцем-мужем, – они же знаменитости, да? Охрана не пускает журналистов на территорию, но репортеры ползают по всей парковке.

— Кэт, — глухо говорю я.

— Она вернулась. Взбесилась, когда узнала, что ты по-прежнему никого не хочешь видеть. Остальные медсестры ее боятся. — Она тихо смеется. — Она та еще заноза. Маленькая, но бойкая. Боюсь, она выломает двери в отделение интенсивной терапии!

Я отворачиваюсь и смотрю в окно. На улице пасмурно, небо серое, как графит. Такое же холодное и безжизненное, как моя душа.

В каком-то смысле я даже рада, что ко мне не пускают посетителей, потому что знаю: как только я увижу девочек, я сорвусь. А я пока не готова к этому. Сначала мне нужно кое-что сделать. Как только меня выпишут из больницы, я сразу пойду в полицейский участок и подам заявление.

Я точно знаю, что в Калифорнии нет срока давности за убийство.

— Не могли бы вы ей передать…

— Что передать? — грубо спрашивает голос из дверного проема.

Там стоит Барни, его почти не узнать в мятой одежде, с недельной щетиной на щеках и темными кругами под глазами. Рукава его рубашки закатаны, обнажая предплечья, покрытые загадочными татуировками от внутренней стороны запястий до локтей, где они исчезают под рукавами.

Они в точности повторяют татуировку на груди Броуди.

Вздрогнув, медсестра Каддлби быстро вскакивает.

— Вам нельзя здесь находиться! Уходите!

— Я не уйду, пока она меня не выслушает, — говорит Барни.

Мое сердце бьется так сильно, что мне трудно дышать.

— Охрана! — зовет медсестра.

— Подождите, — произношу я, — впустите его. Все в порядке.

Медсестра смотрит на меня, изучает мое лицо, а затем спрашивает: — Он ваш близкий родственник?

Мы с Барни переглядываемся. Наконец, с бешено колотящимся сердцем, я киваю. Она оглядывает Барни, прищурившись, явно не веря мне, но не может выгнать его, раз я сказала, что это так.

— Я буду снаружи. У вас десять минут.

Она быстро проходит мимо Барни, огибает его, выходя из палаты, и останавливается у поста медсестры в коридоре. Она не сводит с него глаз, пока тот медленно входит внутрь.

Барни останавливается у изножья моей кровати и смотрит на меня.

— У тебя не десять минут, а шестьдесят секунд, — выпаливаю я, — так что постарайся уложиться.

Он слегка улыбается и говорит: — Не могу передать, какое облегчение я испытываю, видя тебя, Ангелочек. Выглядишь ужасно.

— Ты выглядишь еще хуже. Время идет.

Барни тяжело вздыхает, проводит рукой по голове и начинает говорить, его голос звучит грубо, как будто он проглотил горсть гравия.

— Броуди было двадцать два, когда он присоединился в группу, сразу после колледжа. Сначала я думал, что он просто очередной поверхностный богатенький сынок, который учился за счет папочки, у которого денег и баб было больше, чем он знал, что с ними делать.

Я краснею. Барни продолжает, не моргнув глазом.

— Но он был серьезнее, чем казалось. Много работал, был больше, чем кто-либо другой, предан идее создания хорошей музыки, у него были четкие приоритеты. — Голос Барни становится тише. — Но была и темная сторона. Большую часть времени он держал ее под контролем, но каждый год, в один и тот же день, она вырывалась наружу.

Я сглатываю и скрещиваю трясущиеся руки на груди.

— После трех провальных Дней святого Патрика подряд – пьяных выходок, драк с парнями вдвое крупнее его, после которых он оказывался в больнице, – я заставил его рассказать, в чем дело. История, которую я услышал…

— Ты хочешь, чтоб я его пожалела? — с отвращением перебиваю я. — Он сказал тебе, что мой отец остался почти без головы? Что его тело и тело моей матери так сильно обгорели, что власти несколько дней не могли их опознать? Что я проползла почти