Певчая птица и каменное сердце - Карисса Бродбент

Наконец я позволила себе взглянуть на него. Азар тоже стоял у алтаря на коленях.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Молюсь вместе с тобой, – ответил он так, словно это было нечто само собой разумеющееся.

– А я думала, ты не веришь в молитвы.

– Я нет, – признался он. – Но ведь ты веришь.

Как ни странно, именно это маленькое проявление доброжелательности добило меня окончательно.

Я закрыла глаза и стала склоняться к алтарю, пока лоб не прижался к холодному мрамору. Грудь сдавливало все сильнее и сильнее. Когда я наконец заставила себя дышать, мой вдох прозвучал надрывным рыданием.

– Мише, – прошептал Азар.

Его пальцы погладили меня по спине. Сейчас это оказалось чересчур сильным напоминанием обо всем том, чего я не должна была хотеть. Я отстранилась и вскочила на ноги, вытирая слезы.

– Как ты это делаешь? Как ты помогаешь им пройти?

Азар тоже поднялся. И я заметила, что между бровей у него образовалась складка.

– Что? О ком ты говоришь?

– О призраках. Как ты помогаешь им пройти в нижний мир?

У него на лице забрезжило понимание.

– Кто была эта женщина? – спросил Азар.

Конечно же, он все видел. И разумеется, все понял.

– Должен быть способ помочь ей пройти. Как ты помог Эомину.

Я и сама осознала, насколько безумно это прозвучало. Я уже пошла к лестнице, готовая бежать от сложных вопросов к болезненному решению.

– Здесь мне никогда не удавалось это проделать, – ответил Азар. – Чем дольше призраки тут пробудут и чем глубже мы уйдем, тем труднее. – У него дернулся кадык. Я знала, как ему это неприятно – признавать свое поражение. – Мне никогда не удавалось.

– Но надо пытаться, – настойчиво продолжала я. – Нельзя сдаваться только потому, что это трудно.

Азар вздрогнул, словно бы я дала ему пощечину. Еще не договорив, я уже пожалела о своих словах. Я знала, как жестоко они звучат для того, кто всю жизнь пытается изменить то, что изменить нельзя.

– Мне надо пытаться, – поправилась я. – То, что я сделала неправильно, нужно исправить.

И едва эти слова сорвались у меня с языка, как я сообразила, насколько они перекликаются с другими, с теми, что Азар сказал Эсме: «Я должен исправить свои ошибки».

Азар подошел еще на шаг ближе, и я отступила назад. Я не заслуживала того, как он на меня смотрел.

– Что бы она тебе ни сказала, это неправда, – тихо проговорил Азар. – Души томились здесь долго. Их голод стал непереносимым. Они разгневаны на весь мир, потому что гнев – это все, что у них осталось.

– Она говорила искренне. Она…

– Она могла говорить искренне, и все равно это неправда.

Интересно, сколько раз он повторял это себе применительно к словам Офелии?

– Она здесь из-за меня. Это моя вина. Я не могу так ее оставить.

– Мише, мы ее не оставим. Не оставим. – Это прозвучало как клятва. – Но если ты будешь себя ненавидеть, это ей не поможет. Если ты принесешь себя в жертву, это ей не поможет. Ты была очень молода. И не можешь нести тяжкий груз вечно.

Ничего-то Азар не понял. Меня трясло, пальцы крепко сжались.

– Могу. И должна.

Еще один шаг ко мне. Легкое прикосновение к подбородку, чтобы заставить меня посмотреть ему в глаза. Они были такие мягкие, такие пронзительные. Как я могла когда-то считать Азара холодным?

– Почему? – прошептал он.

Что-то внутри меня надломилось, и обжигающе-горячая неприятная правда высвободилась и полилась наружу, распаляя меня.

– Потому что иначе… кого же мне тогда прикажешь ненавидеть? Если это не моя вина, то чья? Ее здесь быть не должно. Она была лучшей жрицей в Цитадели. Самой набожной, самой истовой. Она всегда была лучше меня. И отдала Атроксусу все. Она отдала ему… – Мой голос надломился. – Она отдала ему меня.

Мне снова было шестнадцать лет, и я обнимала на прощание старшую сестру, которая провожала меня в спальню…

Мне снова было восемь лет, и я купалась в свете бога, который должен был всех нас спасти…

Я вздохнула прерывисто и мучительно.

– Атроксус должен был защитить ее. Я пойму, если он отвергнет меня. Потому что я… монстр. Я порочна. И я сама себя уничтожила. Но Сейша… Она была идеалом. А единственное, что делает меня похожей на нее, дал мне он. Единственное добро, которое я могу предложить миру.

Я больше не плакала. Яд, который растекся у меня по жилам, был жарче тоски, холоднее гнева. В глазах свивались по краям странные язычки тьмы, и я смутно понимала, что это моя магия, которая выходит из меня, как будто ее слишком много, чтобы удержаться под кожей.

– И что тогда? – сдавленно произнесла я. – Что останется, если у меня больше не будет света? Да ничего. Ровным счетом ничего у меня не останется.

Азар слушал в молчании, с каждым моим словом сжимая челюсти все крепче, и тени в его раненом глазу заклубились с медленно нарастающей яростью.

– Так вот, значит, как ты о себе думаешь? Считаешь, будто все хорошее в тебе пришло из этой долбаной секты? Но вовсе не Атроксус сделал тебя особенной, избрав. Он избрал тебя, потому что ты уже была особенная, даже всего восьми лет от роду. Он, Матерь его раздери, уже тогда это знал. Ты ничего ему не должна. Ничего!

Пальцы Азара напряглись, рука скользнула мне на затылок, словно чтобы не дать отшатнуться после его слов.

– Я скажу тебе, Мише, что останется, если ты лишишься солнца. У тебя останется душа, более нежная и мягкая, чем у любого вампира. У тебя останется невероятная магия и умение применять ее, намного более совершенное, нежели у того ублюдка, который тебе ее передал. У тебя останется доброе сердце и острый ум, а также мудрость, чтобы отличать, когда следует использовать одно, а когда другое. У тебя останутся идиотские вопросы и ужасные пристрастия в еде. И склонность заставлять потерянные души любить тебя.

Я не могла дышать. Не могла говорить. Азар наклонялся все ближе, пока его лоб не коснулся моего.

– И еще, Мише Илие, если ты захочешь, то у тебя буду я.

Этот шепот был как выдох – словно бы он и не собирался произносить это вслух. Как будто подобное заявление удивило даже его самого.

Наши тела разделяло всего несколько дюймов. Моя магия, неподвластная мне, обвила Азара с неистовой лаской. Я всматривалась в его глаза: один черный, как земля, а другой серебряный, словно звезды. Они принадлежали душе, которая соединяла два мира, так же как и я.

Этот невозможный изгиб губ