Обман - Наталия Джастер

напряженности и общественной агрессии. Более того, королевства увидят, что их правители тратят драгоценную энергию и резервы на помощь сумасшедшим в ущерб остальной части общества. И это при том, что они также отвергают возможность широко поддерживаемой торговли. В умах многих граждан мы будем отдавать предпочтение тем, кого считают... — Она замялась, демонстрируя свою личную неприязнь к фразам, столь часто используемым нашими дворами. — Что ж, мы будем отдавать предпочтение меньшинству в ущерб большинству, которое также нуждается в нашей помощи. Последние воспримут это как дисбаланс, как сокращение нашей поддержки.

Бриар покачала головой.

— Но...

— Так как же они отреагируют на эти изменения?

— Вот именно, — поддержал Летний Король, разводя руками и откидываясь на спинку стула.

Вот именно, — подумал я, пока ярость кипела в моих венах. У беспристрастной Осени, порочной Весны и стоической Зимы были свои пределы, свои темные стороны, как и у гневливого Лета. И предрассудки были проклятием, передающимся из поколения в поколение.

Как отреагирует общество?

Они взбунтуются. Они начнут совершать массовые акты насилия. Вот как.

На самом деле, это было еще полбеды. Они сделают больше, чем просто взбунтуются, если доберутся до рожденных душ или кого-либо, кого назовут сочувствующим. Фермерские вилы, кузнечные инструменты и плотницкие орудия годились не только для ремесла.

Беспомощный, я наблюдал, как опровержение королевы заставило мою принцессу перейти на сторону монархов в тронном зале.

— Ты предлагаешь не просто колоссальные социальные изменения. Ты предлагаешь подвергнуть сомнению убеждения людей в массовом и внезапном масштабе, рискуя вызвать потрясения. Ты просишь их пойти на жертвы и усомниться в нас. На то, что ты предлагаешь, могут уйти десятилетия мирного труда.

— У нас нет десятилетий! — крикнула Бриар.

Она имела в виду, что у меня нет десятилетий. У Нику их не было.

Стало так тихо, что мы могли бы услышать, как пылинка падает на пол. Ошеломленные лица матери Бриар и всех присутствующих вызвали у принцессы румянец.

— То есть, — запнулась она. — То есть, я хочу сказать...

Спустя мгновение ее глаза потускнели, потеряв свой непокорный блеск. Ее взгляд метнулся к окнам. Затем она сделала глубокий, смиренный вдох.

— Да. На это потребуется больше времени.

Оцепенение спало с моих губ.

— По моим подсчетам, до конца этой встречи еще два часа. Порадуйте нас идеями.

Авалея прищурилась, глядя на меня.

— Это не то, что можно решить за один присест, придворный шут.

Этот взгляд проник глубоко в душу. Он говорил: Держись подальше от моей дочери. Неважно, что ее дочь была взрослой женщиной. Ведь она также была будущим монархом.

И королева знала. Она знала, что я вытворял с принцессой самые откровенные вещи, разве что не зарывался своим неразборчивым в связях членом в нее. Она знала, как знала Джинни, как это обычно знают матери.

Как, впрочем, и отцы.

— Осень права. Только на то, чтобы выработать единый план по этому вопросу, могут уйти годы, — неохотно согласилась Фатима, и ее муж поддержал ее.

— При условии, что у нас всех одна цель, а это не так, — придрался Риз. — Тема закрыта.

— Конечно. Я понимаю, — сказала принцесса. — Это было несвоевременно с моей стороны предлагать такое.

Я почувствовал ее слова своими сжатыми кулаками. Ее речь пронеслась по комнате, вырвалась за двери, вырвалась за пределы дворца и достигла коттеджа Джинни.

Бриар посмотрела на меня. Извинение приоткрыло ее губы, пытаясь вырваться из горла. Но, боже правый, мы были окружены. Мы были выставлены напоказ и устроили из этого спектакль.

Какая-то злая часть меня наслаждалась тем, что губы принцессы плотно сжались, наслаждалась тем, как она внутренне давилась собственной виной. Ее раскаяние оскорбляло нас обоих, ибо это означало, что она смирилась со своей ошибкой, вместо того чтобы возвыситься над ней и довести эту вражду до предела. Следовательно, мне не нужны были скорбные глаза этой женщины. Нет, я хотел чертового опровержения.

Ярость обожгла мой язык.

— Не ожидал, что вы так легко признаете поражение, Ваше Высочество, — усмехнулся я. — Это не в стиле членов королевских семей. Довольно разочаровывающе.

Бриар окаменела, превратившись в мраморный бюст.

— Это не поражение. Это дипломатия. Если бы ты был одним из нас, ты бы это понимал.

— Верно. Я не один из вас. — Находясь на другом конце стола, я прижал ладони к его поверхности и наклонился вперед. — И все же я здесь.

— Ты здесь как часть свиты, любимчик Короны.

Как бы ей хотелось, чтобы это было единственной правдой.

— Поправочка, Принцесса. Мое лицо, возможно, и открывает мне многие двери, но именно мой язык позволяет мне оставаться.

— Влиятельный ты или нет. Ты — подданный, а не правитель. И моя королева права. Это колоссальное начинание, которое не терпит поспешности, а требует дипломатии.

— Когда вы предпочитаете заковывать тему в кандалы — порабощать, пытать и высмеивать ее, — вы не решаете проблему и не проявляете дипломатию, — прошипел я. — Вы лишь заявляете миру, что не в состоянии решить ее каким-либо иным творческим или разумным способом. Вы признаете, что именно вы и есть чертовы дураки.

— Поэт! — возмутился Базил.

Да уж, Поэт. Я втянул нас в это и винил себя за то, что не сообразил достаточно быстро, чтобы осадить ее. Мне следовало бы бросить слово, фразу, да хоть чертовски громко кашлянуть, когда у меня был шанс, вместо того чтобы позволить ей подвести нас к самому краю пропасти — а затем развернуть нас обратно.

Очевидно, мне следовало быть умнее и не надеяться, что принцесса не дрогнет. Словесные пикировки со мной не шли ни в какое сравнение с дебатами с королевскими старейшинами.

Предать эту самую деликатную из тем не входило в намерения Бриар. Если сожаление в ее глазах было хоть каким-то показателем, то ее инстинкты сыграли в этом незначительную роль.

Но, преднамеренно или нет, ее разум сделал выбор и озвучил его, отвергнув меня в процессе. Как жалко было думать, что мы могли бы объединиться. Мне следовало полагаться только на себя, как я делал это раньше. Я потратил год, оттачивая свою власть над этим двором; делал мишенью других до тех пор, пока они не начинали бояться меня, уважать или желать; и втирался в доверие к Весне. Для этого мне не нужна была помощь Осени.

Нет. Я хотел ее. Разочарованный, ослепленный, я хотел