Обман - Наталия Джастер

кто морщит нос от мимолетных интрижек, кого никогда не касался мужчина, и кто скорее съест соль, чем будет танцевать. Но вот она ты, пускаешься во все тяжкие с кучкой бесстыдных весенних гуляк в лабиринте. Единственный раз, когда я видел тебя такой беззаботной, был в тот день, когда мы познакомились, за несколько часов до смерти твоего отца.

Я дорожил тем, кем ты стала, но мне всегда было и грустно за тебя, потому что ты никогда не была полностью собой, никогда не была счастлива. Я знал, что эта женщина где-то внутри тебя, и я видел ее проблески. — Он смотрел на меня. — Теперь я знаю причину.

И да, и нет. Поэт не извлек на свет ничего такого, чего там не было. Та женщина была погребена во мне, спала рядом с моим отцом, ожидая своего возвращения. Я воскресила ее в той же мере.

Я прерывисто вздохнула.

— Поэт важен для меня. Ты же знаешь, я бы не стала рисковать, если бы это было не так.

Элиот развел руками.

— Бриар, я уже ни черта не знаю, на что ты способна.

— Пожалуйста, Элиот. Прости. Мне так жаль, — умоляла я. — Клянусь, я думала о тебе. Я думала о тебе и о Матери. Но он стал кем-то, кто существовал в другой плоскости. — Мой голос смягчился, и меня пронзила боль. — Теперь все кончено. Это не могло продолжаться.

Элиот уставился на меня.

— Ты любишь его?

— Не так, как я люблю тебя.

— Это очевидно.

— Ты мой лучший друг.

— Я твой единственный друг. И это не ответ.

Это не было ответом. Я вспомнила печаль Поэта, когда я утаила, что он для меня значит, а затем его крушение, когда я оскорбила Нику. В своем смятении я потеряла себя и нанесла оскорбление его прекрасному сыну. Я произнесла слова, которые не имела в виду, и никогда не стала бы так думать. Я не могла наказать себя за это в достаточной мере.

Нику ворвался в мое сердце.

А его отец украл его.

Судя по мучительно сжавшемуся лицу Элиота, он догадался о моих чувствах. Он не знал прошлого Поэта. Он не знал секретов Поэта. Он не знал главных страхов, скрытых демонов или сокровенных желаний Поэта. Но это не мешало Элиоту тоже желать шута.

Многие отмахнулись бы от привязанности моего друга, назвав ее иррациональной, ошибочной и основанной исключительно на слепой страсти. Тогда как другие сочли бы ее искренней и настоящей, как и я. Потому что теперь я понимала.

Между Элиотом и Поэтом возникла своя собственная связь. Мой друг мог любить Поэта по-другому, но это все равно была любовь.

Все эти годы я ни на секунду не боялась, что кто-то третий может поставить под угрозу нашу дружбу. Это не значило, что Элиот стал значить для меня меньше. То, что я чувствовала к шуту, ничего не меняло.

С моих губ сорвался всхлип.

— Если мне придется выбирать, я всегда выберу тебя.

— Ты искренне в это веришь? — И когда я не ответила, Элиот подошел к двери, открыл ее и холодно произнес, глядя в пол: — И кроме того. Что, если я не выберу тебя?

Воспоминания о старом саде, нашем месте встреч, где мы шептались и смеялись вместе. Украденные моменты, в которые мы раньше закутывались. Они пронзили мой разум, видения вспыхивали и исчезали.

Секунды проносились перед глазами, как монтаж — быстрый и неуловимый. Мы, больше не молодые и не невинные. Он, отводящий взгляд, словно мое признание отталкивало его.

Я, молча умоляющая его посмотреть в мою сторону. Мой менестрель, безмолвно просящий меня уйти.

Мой друг, закрывающий за мной дверь.

Щелчок замка, вставшего на место.

Ежегодный карнавал на закате в честь Ночи Жаворонка знаменовал окончание Мирных Переговоров. Он начинался ранним вечером и продолжался всю ночь, а гуляния раскидывались по холмам.

В прошлом обычай ограничивал мероприятие членами королевских семей, двором и избранными артистами — местной труппой и бродячими группами Весны. Но в этом году Ночь Жаворонка принимала всех граждан, включая слуг и жителей деревень.

Первые часы предлагали множество мрачно-роскошных развлечений. Обнаженные акробаты, музыканты, не знающие цензуры, метатели ножей, рассказчики запретных историй и искусные кукловоды. Инструменты для игр, такие как повязки на глаза и хлысты.

Позже праздник набирал обороты. С наступлением сумерек карнавал превращался в событие, отмеченное тенями и кострами. Пьянящая музыка и эротические танцы. Опьянение и уединенные уголки, где пары либо скрывались, либо приглашали всех желающих посмотреть на них.

Такова была природа Весны — оживленная днем, хищная ночью. Во многом эта культура напоминала мне предания о фейри, об обществе, которое наслаждалось своей долей необузданности и чертовщины.

Базил и Фатима предвкушали гуляния с ликованием. Будучи назначенными Мастерами Проказ, Корона выбирала кого-то на роль Праздничного Дурака карнавала. Участники приказывали Дураку выполнить любой изобретательный или унизительный трюк, который им приходил в голову, а затем судили его, осыпая хвалой или критикой.

Дураком мог стать кто угодно: от судомойки до художника и члена королевской семьи. Корона планировала посоветоваться с Поэтом — который в настоящее время находился под следствием за свое поведение в тронном зале — и обсудить список кандидатов.

Мне удалось убедить монархов, что его вспышка во время заключительных Переговоров не причинила нам вреда. Шуты ведь такие легко возбудимые, утверждала я. К тому же он не оскорбил нас публично, так что делать из него пример не было необходимости.

Однако Базил и Фатима приказали Поэту встать перед нами на колени и извиниться на следующий день. Поскольку подобные вещи случались крайне редко, дискомфорт Короны был очевиден.

Поэт, напротив, подчинился блестяще и с колоссальной долей скрытого презрения. В основном он направлял его на меня, но по крайней мере его покорность избавила его от дальнейшего наказания.

Теперь, за три дня до мероприятия, строители начали обустраивать холм: возводить сцены, увитые плющом шатры и павильоны. Рабочие с железными мышцами вбивали столбы в землю, и ритмичный стук дерева разносился по окрестностям.

Обе Королевы Зимы и Семерка присоединились к нам. Пожилые монархи контролировали внутреннее убранство строений и их внешнюю планировку. Семерка собралась в кружок, плетя гирлянды и бросая похотливые взгляды на ремесленников, которые рубили, стучали, поднимали тяжести и потели неподалеку.

Мы с Матерью вызвались помочь. Балансируя на стремянках, мы крепили гирлянды — красную и золотую — к верхней мачте павильона. Соединив все площадки