Попаданка. Переполох в школе Эттерфилда - Яна Сандерс

— Уже уходите, мисс Петерсон? — голос директрисы остановил меня. Тяжело обернувшись со всей своей поклажей, я увидела Клару. Она стояла в тени коридора, будто специально не попадая в просветы между окон, и выглядела пугающе.

Я не собиралась заходить к ней. Мы давно всё решили, я забрала расчёт. И уже надеялась покинуть школу, забыть раз и навсегда, как бы ни было сложно, историю, в механизме которой мне довелось стать неприметной, но значимой деталью. И всё же Кларе что-то было от меня нужно. Я видела это по отблескам скудных солнечных лучей в потускневших глазах.

— Да, мисс Верди, — я поклонилась ей, насколько позволяла ноша. — Моя работа здесь окончена. Буду собираться в путь. Всего хорошего.

Клара стала медленно подходить, а мне почему-то захотелось отступить как можно дальше. Она долго не заговаривала, пронзая меня пристальным вниманием, объяснения которому я не находила.

Женщина будто впервые меня увидела и изучала с предельным интересом. Или нашла в облике что-то новое, чего не замечала раньше. Но, как бы то ни было, от её присутствия мне делалось не по себе.

— Смотрю, вам удалось поладить с детьми, — сказала она, остановившись. — Умение, которое не всем дано.

— Достаточно быть добрым к ним и проявлять участие, — начала я, желая скорее закончить этот разговор.

Но Верди заявила безапелляционно:

— Нет, мисс Петерсон. Дело не в этом. Доброта в деле воспитания ненадёжный помощник. И если человек не набитый дурак, он использует её, как орудие. Чтобы добиться того, чего он так желает.

Я нервно усмехнулась.

— То есть, по-вашему, всё это время я пыталась добиться от детей конфет и игрушек? Мелковато, вам не кажется?

— Не прикидывайтесь. Таких как вы я вижу насквозь. И не удивлюсь, если окажется, что это письмо дело ваших рук.

Она рывком встряхнула перед собой листок, который всё время сжимала в пальцах. А мне пришлось отпрянуть, будто от пощёчины.

— Это письмо из королевской канцелярии, — сурово проговорила Клара. — И здесь написано о вопиющем нарушении со стороны властей Эттерфилда и Крейсшира распоряжений королевского дома. У меня лишь один вопрос к вам, мисс Линда. Как власти разузнали о наших делах, если ни лорды, ни я не сообщали о них?

Её полушёпот обрёл зловещий тон, тогда как я смотрела, не отрываясь, на письмо королевы, заверенное печатью, окаймлённой ветвями колючего кустарника. Сюзанна сработала оперативно, ничего не скажешь. Вот только задержись она немного, мне бы не пришлось сейчас выслушивать упрёки.

Оправдываться и сочинять что-то не имело смысла. Как никогда мне в ту минуту хотелось подтвердить звание бесстрашной учительницы, коим наградил меня Генри. А потому, посмотрев с уверенностью прямо в глаза женщине, я ответила:

— Мне известно, мисс Доротея Спрингс, что горе, которое вы пережили здесь, невосполнимо. Вот только ваше желание закрыть все дороги к прошлому слишком эгоистично. Оставьте уже, наконец, Арденхилл, школу Эттерфилда и горькое прошлое в покое. Уезжайте. Просто уезжайте. Ваше время здесь прошло.

Мне не показалось. У Клары пару раз дёрнулось веко. Она беззвучно повторила что-то, медленно округляя глаза, а когда вдруг откинулась, будто в припадке, и расхохоталась как сумасшедшая, стало совсем страшно. Она смеялась долго, на звук быстро выбежали немногочисленные дети. Теперь уже и Ники изумлённо смотрела на происходящее, прижимая к себе столько ребят и девочек, сколько могла обнять. А Клара хохотала всё громче и громче.

Она упала на колени, когда смех её переходил в жуткий вой напополам с рыданием. Женщина плакала, как, наверное, плакала на могиле своего ребёнка. А когда, едва не захлебнувшись всхлипом, уставилась на меня красными от слёз глазами, я услышала:

— Глупая девчонка! Какая же ты глупая, Линда Петерсон!

Глава 64

Несмотря на тяжёлую поклажу, до дома я добралась быстро. Почти вприпрыжку улепётывала от женщины, которая напугала меня и всех вокруг так, что некоторые дети плакали.

Я не жалела, что высказала ей всё. Потому что так было нужно. Кто-то должен был это сделать. И теперь, когда я точно знала, что противостоять местной власти будет власть куда более могущественная, мне легче становилось примириться с отъездом.

Институт ремёсел так и остался лишь замыслом. Но переживать не стоило. Потому что, как бы то ни было, сложившиеся обстоятельства обещали положительные перспективы.

Забирать все свои вещи я не планировала. Во-первых, их было слишком много, и не все из нарядов я осмелилась бы надевать. А во-вторых, не хотелось утруждать Реджи своим неподъёмным чемоданом. Потому часть нарядов и украшений я отдала Ники, которая пообещала передать их в приход на благотворительность.

До поезда оставалось чуть больше часа, когда мы с подругами сидели в доме Люси и ожидали возвращения Реджинальда, который отправился искать свободный экипаж.

Тягостное, молчаливое прощание всегда вызывало у меня тоску. Что в детстве, что во взрослой жизни ритуал посидеть на дорожку чаще всего вызывал комок в горле. Ведь кто-то уезжал, а кто-то оставался. И боль разлуки неотступно сопровождалась покалыванием в глазах.

Я мельком глянула в окно и тяжело вздохнула.

— Почему ты сама не сходила к нему попрощаться? — спросила Ники.

— Вот ещё, — ответила за меня Люси, последним усилием застегнула тугой чемодан и уселась на него. — Представь, как бы это выглядело?

— Не вижу проблемы. Там, где двое любят, нет места предубеждениям.

— От тебя учителем словесности издалека разит. Хотя отчасти Ники права. Послушай эту дерзкую женщину, посмевшую бросить вызов обществу, Линда. Уж кто-кто, а Ники знает толк в том, как обходить запреты и не беспокоиться, что о ней подумают.

— Я как раз очень даже беспокоюсь, — грустно улыбнулась Ники. — На меня уже косятся прихожанки нашей церкви, избегают, шушукаются по углам. Боюсь, долго я так не выдержу. Можно было бы уехать подальше отсюда. Но от сана священнослужителя Густаву не скрыться, куда бы его ни занесла жизнь. Я так его люблю, девочки. И так хочу, чтобы он был счастлив. Но сама же и утаскиваю его в пучину греха.

Мы пересели к ней и обняли загрустившую подругу.

— Такова жизнь, дорогая, — проговорила Люси. — Как бы спокойно жилось мужчинам, сколько бы они могли создать полезного и прекрасного, если бы им не мешали мы. Не дурманили кровь, не тревожили воображение, не тяготили муками плоти.

— Боюсь,