Не нищая жена - Денни Смит

Джозеф знал.

Мысль об этом все еще заставляла сердце биться быстрее, но уже не от страха, а от предвкушения. Он знал и не осудил. Напротив — с утра он с таким наслаждением дразнил ее, с такой настойчивостью говорил о совместном чтении, делал столь многозначительные замечания, что сомнений не оставалось: он не только в курсе ее маленькой тайны, но и находит ее... забавной. Милой. Может быть, даже привлекательной.

«Совместное чтение очень сближает», — сказал он, глядя на нее своими зелеными глазами с таким выражением, что у нее заныло внизу живота, а в груди разлилось тягучее, сладкое тепло.

Она тогда не ответила. Только вспыхнула и опустила взгляд, боясь, что он прочтет в ее глазах слишком много. Но уже тогда поняла, чем закончится этот день.

Сегодня она ждала его не для того, чтобы обсудить дела поместья или предстоящую ярмарку. По правде говоря, она надеялась, что Джозеф вовсе не притронется к бумагам этим вечером. Что у него найдутся более интересные занятия, чем переписка с Томасом или изучение отчетов управляющего.

Она готовилась к этому вечеру со всей тщательностью, на которую только была способна.

Перед отъездом, уже садясь в седло, он задержал ее руку в своей и сказал тихо. Так, чтобы никто из слуг не слышал:

— Я вернусь не позже семи. Мне потребуется поздний, но очень легкий обед.

Он сделал паузу, и в этой паузе поместилось столько всего, что у Эмили перехватило дыхание. А потом посмотрел на нее — прямо, открыто, предвкушающе. Так, как неведомый герой в давешнем романе должно быть смотрел на свою возлюбленную, когда приглашал ее в свой кабинет под предлогом обсудить неотложные дела.

— Я подумал, — продолжил он все так же тихо, но с тем выражением, которое не могло бы ввести в заблуждение об истинности его намерений, — что ужин в малой столовой — это так... официально. А мне бы хотелось, чтобы сегодня вечером было уютно. По-домашнему.

Он не закончил фразу. Не сказал главного. За него сказали чуть потемневшие глаза.

— Может, распорядиться, чтобы подали в твою комнату? — спросила она, и голос ее прозвучал хрипловато, чуть сбивчиво.

Он улыбнулся — той самой обещающей улыбкой, которую она видела за завтраком.

— В мою? Или, может, в твою? Или все-таки в малой столовой. Решай сама. Я не настаиваю. Я только предлагаю.

Он давал ей выбор. И это было даже волнительнее, чем если бы он просто приказал. Именно ей предстояло сделать последний шаг навстречу ему. И Эмили собиралась сделать его.

Она смутилась точно так же, как еще совсем недавно смущалась мисс Говард. Опустила глаза и кивнула — коротко, почти незаметно.

— Я подумаю, — прошептала она, но по тому, как блестят ее глаза, даже глупец понял бы, что обед подадут в его комнату.

Он усмехнулся, легко коснулся губами ее пальцев, вскочил на своего вороного и ускакал прочь, оставив ее стоять на крыльце с бешено колотящимся сердцем.

И теперь, сидя в библиотеке и прислушиваясь к каждому шороху, она думала о том, что выбор уже сделан. Что комната, в которой подадут ужин, — это только начало. Что сегодня вечером случится то, чего она ждала и боялась, хотела и стыдилась своего желания, но отказываться от которого не собиралась.

Она оделась не без кокетства, но достаточно просто, чтоб самой себе не казаться вульгарной женщиной. Это и был последний оплот ее приличий, после падения которого все стеснение и чопорность грозили рухнуть без следа. Разумеется, касалось это только взаимоотношений с мужем в спальне.

Темно-синее шерстяное платье с высоким воротом и длинными рукавами казалось строгим, даже пуританским, но в действительности туго обрисовывало ее хрупкую, худощавую фигуру. Ткань мягко облегала плечи, подчеркивала тонкую талию, струилась вниз тяжелыми складками. Необычный крой юбки очерчивал линию бедер.

Из книжки, которую с таким упоением они читали на заседании рукодельного клуба, она почерпнула, что главному герою нравилось раздевать свою возлюбленную медленно, без спешки, наслаждаясь каждым мгновением. Быть может, это нравится всем мужчинам? Темно-синее платье было выбрано и из этих соображений. Снять его можно было, только преодолев сопротивление десятка крошечных перламутровых пуговичек, искусно спрятанных в складках ткани. Она представила, как он размеренно расстегивает каждую из них, оттягивая неизбежный и столь желанный момент.

А вот под платьем…

Под ним была самая легкомысленная, самая открытая сорочка, которую ей когда-либо приходилось видеть. Ее сшили еще полтора года назад, когда она готовилась к свадьбе с Джозефом и уступила советам модистки — непревзойденной мисс Грей, державшей ателье на Бонд-стрит. Та утверждала, что эта сорочка соответствует последним веяниям французской моды, и найти вторую такую в Англии просто невозможно.

Она считалась абсолютно вульгарной, и Эмили долго сопротивлялась. Альтернативой служило хлопковое платье с дырой посередине для исполнения... супружеского долга, как просветила ее швея. Именно такую надлежало надевать любой уважающей себя, приличной молодой леди из хорошей семьи, когда она ожидала посещения мужа.

Эмили смотрела на этот бесформенный балахон со смесью отвращения и священного ужаса, слушая уверения мисс Грей, что хоть истинной леди и надлежит исполнять супружеский долг, преисполнившись скромности, благочестия и достоинства, делать это приятнее все же именно в тонкой, кружевной сорочке.

Должно быть, в глубине души модистка сама была француженкой, поскольку для любой английской леди подобные идеи были предосудительны. Тем непонятнее был выбор Эмили, которая в конце — концов остановилась на французском варианте.

Тончайший батист, почти невесомый, отделанный кружевами ручной работы. Глубокий вырез, открывавший гораздо больше, чем позволяли приличия. Тонкие бретельки, которые, кажется, грозили соскользнуть с плеч при малейшем движении. Это было творение, созданное не для супружеского долга, а для соблазнения.

Эмили почти сразу же пожалела о своем выборе, спрятала сорочку на дно багажа и старалась не вспоминать о ней. Все эти полтора года она пылилась в сундуке. Но сегодня дождалась своего часа.

Волосы она распустила и приказала Саре подвить их щипцами. Теперь они рассыпались по плечам тяжелыми иссиня-черными волнами. Глаза были чуть подведены, что подчеркнуло их цвет, на губы нанесено немного алой помады, щеки чуть припудрены румянами, чтоб, даже если от волнения она будет слишком бледна, не выглядела привидением.

Напоследок она капнула на запястья те самые духи — с легким ароматом розы и ванили — которые ей когда-то подарил Джозеф в Лондоне. Флакон был почти полон, поскольку за эти полтора года у нее почти не возникало потребности