Пепельный Странник - С. М. Гейзер

ставит ее обратно. — Наша мать была очень больна задолго до того, как умерла при рождестве Арло. Наш отец был сломлен рассудком еще раньше — его разум разрушился на удивление рано, безумие завладело им задолго до того, как трансформация в зверя окончательно забрала его у нас. А проклятие его отца забрало точно так же; он ведь убил нашу бабушку в самый первый раз, когда обратился, знаешь ли.

Я молча перевариваю эти откровения, гадая, насколько же трагичной и кровавой на самом деле является их семейная история — и сколько из этой трагедии было скрыто ради того, чтобы со стороны они казались непобедимыми.

— Но худшая часть проклятия почему-то пощадила тебя и Рива? — спрашиваю я.

— Да. Те, кто знает правду о нашем проклятии, были вне себя от радости, получив наследника, который казался… невредимым. Поэтому, с тех пор как Рив смог поднять меч, именно от него ждали защиты от всех врагов, которые с каждым днем всё ближе и ближе сжимали кольцо вокруг нашего королевства. Но рядом не было никого, кто мог бы показать ему, как это делать — ни одного короля без проклятия, ни одного правителя, которому он действительно мог бы доверять.

Я смотрю на Арло, убирая со лба прядку потных волос. Мне часто казалось, что он похож на миниатюрную копию своего старшего брата. И все же, теперь, когда я задумываюсь об этом, я почему-то совсем не могу представить Рива ребенком. Я не могу вообразить его свободным и беззаботным, улыбающимся так, чтобы его глаза по-настоящему сияли.

— Я говорю тебе всё это не для того, чтобы оправдать его, себя или хоть один из сделанных нами выборов, — произносит Кестрел. — Просто я считаю, что у тебя должна быть вся полнота информации, прежде чем ты решишь, как поступить дальше.

Я не знаю, что ответить. Тишина становится пятым присутствующим в комнате лицом — фигурой, натянутой от всех тех слов, которые нам еще нужно произнести, но на которые, как мне кажется, мы оба слишком устали обращать внимание или пытаться их понять.

— Кстати, — в конце концов добавляет она, — ты выглядишь и пахнешь просто отвратительно.

Я едва не смеюсь, чувствуя странное облегчение от ее реплики; по крайней мере, ее стервозность кажется привычной, даже несмотря на то, что всё остальное, что я, как мне казалось, знала о королевской семье, было перевернуто с ног на голову.

— Я контролирую ситуацию здесь, если ты хочешь пойти и заняться… — она указывает на весь мой грязный, растрепанный вид. — …всем этим.

— Спасибо, — бормочу я, поднимаясь, чтобы уйти — не потому, что мне есть дело до собственной внешности, а потому, что это пространство начинает давить на меня со всех сторон.

Оказавшись в коридоре, я останавливаюсь, прислоняясь к стене и на мгновение закрывая глаза.

Мне следует пойти в свою спальню и запереть дверь.

Мне нужно выделить время, чтобы успокоиться, возможно, обсудить всё случившееся с Брайар, или с Сеской, или с обеими сразу. Мне следовало бы поспать, собрать мысли в кучу и составить какой-нибудь здравый чертов план того, как действовать дальше.

Я не делаю ничего из этого.

Вместо этого я проскальзываю в одну из умывальных комнат и плещет на лицо холодной водой, смывая засохшие дорожки пота и частички грязи…

И затем я поддаюсь настойчивому, безрассудному зову своего сердца, позволяя ему в очередной раз увлечь меня к королю.

Дверь в его кабинет приоткрыта — ровно настолько, чтобы я поняла: внутри идет тихий разговор. Стражники у двери переглядываются, когда я подхожу. Думаю, они так же не уверены, как и я, в том, каково мое истинное положение и какими полномочиями я обладаю — особенно когда речь заходит о короле, защищать которого они поклялись.

— У меня есть весточка для Его Величества. — Я делаю голос достаточно громким и отчетливым, чтобы он донесся до кабинета и оборвал шедший там разговор.

Несколько мгновений спустя Рив появляется в дверном проеме. Он переоделся в чистое пальто, без единой зацепки и следов крови, и в остальном выглядит на удивление собранным по сравнению с тем, каким я видела его в последний раз. Мне не хочется думать о том, сколько раз ему приходилось переживать такие ночи на практике. Как часто ему доводилось идти прямо от укачивания разбитого тела младшего брата к решению других насущных проблем.

Он ненадолго извиняется перед всеми присутствующими и отводит меня в относительно уединенную нишу немного дальше по коридору. В его глазах мелькает тень паники — хотя я знаю, что он старается этого не показывать, — когда он тихо спрашивает:

— Что такое? Что случилось?

— Ничего, — быстро отвечаю я. — Но я подумала, что ты еще какое-то время не сможешь освободиться от своих королевских обязанностей, поэтому я… я пришла сказать тебе, что с ним все в порядке. Он отдыхает. Лекарь заверил меня, что его состояние стабильно, и Кестрел сейчас с ним.

Он смотрит на меня точно так же, как и на улице ранее — так, будто все еще не может понять, почему мне захотелось помочь ему, успокоить его, предложить ему хоть какие-то утешительные слова.

— В общем, прости, что прервала. Я просто… я пойду. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Он перехватывает мою руку и притягивает обратно к себе. Он по-прежнему словно не может найти слов, но прикрывает ладонью мою щеку и подается ближе, а его глаза сияют откровенной благодарностью. Мы замираем на мгновение, пока его большой палец задумчиво гладит меня по щеке, прежде чем он, судя по всему, вспоминает о своих остальных обязательствах.

— Пойдем со мной. — Он сжимает мою руку и кивает в сторону кабинета. — Больше никаких секретов между нами; что бы ни говорили мои союзники, я хочу, чтобы ты услышала это сама.

Это не извинение. И это не заглаживает то, о чем он умалчивал, но по крайней мере это похоже на предложение мира — попытку доказать, что он видит во мне не просто несведущую пешку в каких-то своих планах.

И я соглашаюсь остаться с ним. Пока что. Мы бок о бок возвращаемся в его кабинет, и он придвигает для меня стул прямо к своему собственному. Я выбилась из сил, но стараюсь держать голову высоко и смотреть в глаза тем двум людям, с которыми он вел совещание — темноволосому мужчине с пронзительным взглядом и женщине, сидящей с пугающей неподвижностью статуи, и оба они смотрят на меня с выражением, в котором смешались благоговение и настороженность.

— Все, что вы