Охота - Кристин Буони

тут и там. Щекотка во время игр, которая длилась чуть дольше положенного и уходила в какие-то странные места. Но я ведь был ребенком, понимаешь? Тогда мне это не казалось чем-то из ряда вон выходящим. К тому же я верил ей, она была для меня авторитетом. Я думал, раз она взрослая, значит, точно знает, что делает, и не может ошибаться.

— Потому что ты просто не знал, как должно быть на самом деле, — тихо произнесла я. — Как ты и сказал, она обрабатывала тебя. Заставляла поверить, что всё это абсолютно нормально.

— Именно. — Его брови сошлись на переносице. Он заговорил снова, уставившись в противоположный угол комнаты слегка остекленевшим взглядом, словно смотрел сквозь стены прямо в свое прошлое: — Когда мне было лет восемь или девять, всё вышло на новый уровень. Прикосновений стало больше. Она заставляла меня делать определенные вещи с ней. Твердила, что помогает мне. Мол, готовит меня к общению с девчонками в будущем. Я до сих пор не соображал, что это дичь. Мне было страшно, потому что это были вещи, о которых я никогда не слышал и нигде не видел, но одновременно с этим мне было… интересно, потому что она без конца повторяла, что это хорошо, и что именно так я однажды стану настоящим мужчиной.

Желудок скрутило от омерзения; я крепче сжала его ладонь, не в силах вымолвить ни слова из-за подступившего к горлу тяжелого комка.

— Она пробиралась ко мне в комнату по ночам, и… ну, думаю, мне не нужно расписывать тебе каждую деталь, — глухо бросил он. — Она всегда твердила, что это наш особый секрет, о котором никто не должен знать. Говорила, что если я проболтаюсь, ей придется уехать, и я её больше никогда не увижу. А я всё еще любил её, ведь я привык к ней с пеленок, поэтому до безумия боялся её потерять. Я знаю, насколько дико и уродливо это звучит сейчас, но…

— Нет, Ретт. Это абсолютно объяснимо, — прервала я его. — Ты был всего лишь ребенком, а она манипулировала тобой. Использовала ту чистую, доверчивую любовь, которую испытывают дети, против тебя самого. Это жесточайшее психологическое и эмоциональное насилие вдобавок ко всему остальному.

Он медленно кивнул и продолжил:

— Как-то раз у нас в школе устроила презентацию соцслужба. Пришел парень рассказывать о том, как распознавать плохих людей, почему нельзя садиться в машины к незнакомцам… ну, стандартные темы. Но одна его фраза врезалась мне в память намертво: если взрослый заставляет тебя хранить секрет от родителей — это ненормально. И до меня начало доходить, что то, что вытворяет Джессика, — это грязь. А вслед за этим меня накрыл целый спектр уродливых чувств. Вина, стыд, злость, обида.

Я придвинулась чуть ближе, продолжая безмолвно слушать.

— Поначалу я ненавидел за это не её. Я ненавидел себя. — Ретт с силой потер ладонью челюсть. — Я понимал, что происходит плохое, но винил во всём себя — за то, что позволял этому случаться. А еще сильнее я ненавидел себя за то, что мне это иногда… нравилось. Ведь бывали моменты, когда я реально получал от этого удовольствие. Это ведь конченый пиздец, да?

— Ни одна капля из этого не была твоей виной, Ретт, — твердо качнула я головой, чувствуя, как слезы обжигают глаза. — Ты был слишком мал и совершенно запутан в том, что с тобой вытворяли.

— Ну, тогда-то я не знал того, что знаю теперь, — с горечью выплюнул он. — Чтобы как-то справляться со всей этой чернотой внутри, я просто… заколотил дверь в эту часть своего разума. Думать об этом было слишком больно. Но этой дряни ведь нужно было куда-то выходить.

— Твои ночные кошмары?

— Ага. — Ретт снова потер подбородок. — Каждую божью ночь.

— Мне так жаль, — прошептала я, еще сильнее сжимая его пальцы.

Он тяжело сглотнул:

— К одиннадцати годам до меня наконец дошло: виновата она. Не я. И я решил высказать ей всё в лицо. Набрался храбрости, сколько смог, и прямо заявил, что больше не прикоснусь к ней и не позволю ей трогать меня. Реакция была паршивой.

— Что она сделала?

— Сказала, что мы не можем остановиться. Что она, по её словам, всё еще «тренирует» меня. Она была в ярости от того, что я вообще посмел поднять эту тему, — ответил он. — Заявила, что если я еще хоть раз заикнусь об этом, с моей собакой что-то случится.

— Боже мой, — тихо выдохнула я.

— Но я ведь так долго настраивал себя на этот разговор, что в тот момент чувствовал себя нереально смелым. Я ответил, что не верю ей. Что она не станет причинять вред животному, она ведь любит зверей. И повторил еще раз: с меня хватит, мы прекращаем это дерьмо прямо сейчас. — Ретт опустил голову, и его лоб снова прорезала хмурая складка. — На следующее утро она принесла мне завтрак. На краю подноса лежал ошейник моего пса.

Тошнота подступила к горлу, а желудок скрутило от ужаса.

— О господи…

— На самом деле она его не убила. Как выяснилось позже, она просто сняла ошейник, чтобы запугать меня до полусмерти. И это, блядь, сработало, — продолжил он, и его голос стал хриплым, словно наждачка царапала горло. — После того как я целый час прорыдал, думая, что его больше нет, она заявила, что в этот раз мне повезло. Но если я еще хоть раз открою свой поганый рот, она действительно избавится от собаки. И заодно от моей четырехлетней сестры.

— Должно быть, тебе было безумно страшно.

— Так и было. К тому моменту это превратилось в сплошное психологическое насилие вдобавок ко всему остальному. Например, когда мы шли купаться, она выразительно смотрела на мою сестру, а потом тихонько бросала мне, что нужно быть осторожнее, ведь маленькие дети так легко тонут. Всё в таком духе.

Комок в моем горле стал еще больше. Мне до безумия хотелось прижать Ретта к себе и сжать в самых крепких объятиях, какие только можно представить, но я понимала, что нельзя. Не сейчас, пока он еще рассказывает свою историю.

— Когда мне исполнилось тринадцать, я наконец придумал план, как заставить её остановиться, — продолжал он. — Тогда мне казалось, что план хороший. Но я был всего лишь ребенком, так что откуда мне было знать?

— Что за план? — тихо спросила я.

— Ну, я уже понимал, что её бесит, когда я просто говорю, что больше не хочу иметь с ней никаких дел. Поэтому я решил преподнести это иначе. Вместо того чтобы сказать, что я против,