Руж - Грир Риверс

Однако сейчас здесь полный беспорядок. Стеклянный кофейный столик разбит, повсюду разбросаны золотые и серебряные статуэтки слонов, и меня начинает парализовывать паника, когда я не могу найти Лейси.

Но потом я вижу ее.

Моя кровь стынет в жилах, даже когда сердце начинает биться быстрее от накачивающего его адреналина. Молния пробивается сквозь окно, очерчивая тело моей жены, лежащей ничком. Она распростерта на мраморе перед стеклом, как будто кто-то выбросил ее в окно и она рухнула внизу.

— Tine?

Мой голос звучит хрипло, когда я шепчу, но у меня внутри все сжимается, и она не ответила бы, даже если бы могла меня слышать. Я иду к ней, пока не падаю на пол рядом с ней, приземляясь на острые бриллианты, которые были сорваны с ее алого платья и теперь сверкают вокруг нее.

— П-Просыпайся, Лейси.

Но ее глаза остаются закрытыми. Ее левое запястье лежит под неудобным углом у моего колена, явно сломанное, а на безымянном пальце левой руки красная царапина.

Блядь.

Еще больше порезов и царапин покрывают почти каждый дюйм ее рук, без сомнения, оставленных разбитым стеклянным кофейным столиком позади меня. Ее великолепные рыжевато-русые локоны теперь пропитаны кровью, стекающей с затылка, и они ровно прилегают к некогда девственно белому мрамору. На ее лице нет ни единой царапины. Светло-коричневые веснушки выделяются на ее призрачно-белой коже, а накрашенные губы приоткрыты. Но пока я сижу здесь, считая свои вдохи и выдохи, ее грудь не поднимается и не опускается вместе с моей.

Всего несколько недель назад я видел фотографию с места преступления, похожую на эту. Тогда это был кошмар, но я переживаю его сейчас. Я не мог предотвратить то, что произошло той ночью. Однако сегодня вечером, после всего, через что мы прошли, мой разум кричит об одной правде.

Любовь всей моей жизни умирает... и это моя вина.

Это осознание — то, что наконец выводит меня из оцепенения.

— Черт возьми, детка. Проснись.

Она вся в синяках и побоях, и я боюсь, что причиню ей еще большую боль, если прикоснусь к ней, но смотреть, как она умирает, — это не выход. Несмотря на то, что я знаю, как вырубить человека лучше, чем привести его в чувство, в голову приходят давно забытые уроки оказания первой помощи, и я чувствую, как бьется ее сердце у нее на шее. Мои пальцы дрожат, и я заставляю себя оставаться неподвижным, чтобы иметь возможность считать, но если оно и бьется, то слишком слабо, чтобы сказать наверняка.

— Ты не поступишь так со мной, tine.

Я приподнимаю ее подбородок, как делал много раз раньше, чтобы заставить ее небесно-голубые глаза сфокусироваться на мне. Только на этот раз ее веки закрыты, и я делаю это из необходимости заставить ее дышать на меня.

Приподнимаясь на коленях, я оттягиваю вырез ее платья, чтобы просунуть ладонь между ее грудей. Я стараюсь не думать о том, как ослабили ее ленты и сколько всего она могла бы вынести. Монро уже мертв, но мне нужно, чтобы Лейси помогла мне решить, как с ним поступить, а это не получится, пока ее не спасут.

Когда у меня появляется достаточно места, чтобы начать искусственное дыхание, я ритмично прижимаюсь к ней с такой силой, что кажется, вот-вот переломаю ее хрупкое тело пополам. Я делаю несколько надавливаний, прежде чем наклоняюсь над ней, зажимаю ей нос и вдыхаю воздух в легкие.

Каждый толчок в ее грудь и каждый вздох кажутся более тщетными, чем предыдущие. Мое собственное сердцебиение учащается до боли, а кожа горит от напряжения. Пот струится по моим щекам, пока я пытаюсь вдохнуть жизнь обратно в женщину, которая, сама того не подозревая, спасла мою. Я трясу головой, чтобы смыть жгучую соль с глаз, пока, наконец, не понимаю, что это не пот. Капли — это горячие слезы, падающие, как дождь на улице.

После того, что кажется вечностью, мои мышцы начинают дрожать от отчаяния, адреналина и усилий. Я замедляю темп и делаю глубокие вдохи, чтобы успокоиться, чтобы почувствовать биение ее сердца на неповрежденном запястье.

Когда я беру ее за руку, серебряный отблеск падает с ее ладони и звенит о мрамор. Я поднимаю фишку с земли, но мне не нужно ее рассматривать. Я знаю это лучше, чем самого себя.

Это моя фишка из общества анонимных алкоголиков. И Лейси хранила ее до последнего вздоха.

Низкий, скорбный стон вырывается из моей груди, когда я осторожно поднимаю жену, чтобы обнять ее. Снаружи гремит гром и сверкает молния. Дождь — это чертово чудо в такую засуху, но я прошу о своем собственном. Еще один вдох от женщины, которую я люблю.

Все, что я ощущаю, — это ее слабый цветочный аромат, когда обмякшее тело прижимается к моей груди.

Я знал, что чувствую к ней несколько месяцев назад, но боролся с этим. Я должен был сказать ей несколько недель назад, но боялся спугнуть. Вчера я намекнул на это, чтобы посмотреть, как она отреагирует. И несколько часов назад я, наконец, признался, что люблю ее, не перестраховываясь. Было ли уже слишком поздно?

Я забыл все, что она говорила, когда пыталась покончить со мной, но мне все равно. В любом случае, это была ложь, и я хочу помнить только правду. Я люблю Лейси О'Ши и знаю, что она любит меня.

...любит.

Любила...

Мое сердце разрывается, когда мысли роятся в голове, а чувство вины колотится в груди.

Я сделал это с ней. Если бы я не был таким чертовым эгоистом. Если бы я только оставил ее в покое. Если бы я не обманом заставил ее выйти за меня замуж. Если бы я отказался позволить ей остаться здесь. Если бы я вообще не пригласил ее на танец...

Мои глаза горят, и я прижимаю ее руку к своей колотящейся груди, как делал только вчера. Я нежно покачиваю ее взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед.

Позади меня происходит какое-то движение, и я едва замечаю, что незнакомцы разговаривают вокруг меня, как будто я дикое животное, которое нужно успокоить. Где-то в глубине души я знаю, что делаю только хуже, когда кто-то хлопает меня по спине, и я рычу на них через плечо.

Только когда кто-то начинает говорить со мной напрямую, я начинаю полностью понимать, что происходит.

— Сэр... Вы должны отпустить ее.

— Нет.

Женщина-парамедик отшатывается от меня при