Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

Холод пошел по спине.

Да.

Вот это уже страшнее всего.

Потому что политический враг предсказуем.

А вот враг, который вплетает в схему старое чувство, старое знание и живого ребенка, становится гораздо изощреннее.

Я подошла к камину.

Нужно было двигаться.

Иначе разговор опять начнет тянуть нас туда, где слишком близко.

А у нас еще не закончились тела, которые надо считать, и женщины, которых нужно расколоть.

— Значит, так, — сказала я, глядя в огонь. — Завтра Ревну берем не просто как служебную старуху при лекарствах.

Берем как женщину, которая держала связь между западным крылом, переписчиком и домом Варн.

Эйлере — ни слова про Иару.

Пока нет.

Сначала посмотрим, знает ли она вообще эту часть игры или думала, что управляет только дворцом, а не старой внешней ветвью.

— Согласен.

— Каэлу я скажу про Иару сама.

Он видел женщину с этим именем у себя в землях.

Пока не знаю, совпадение ли это, подмена, две разных Иара или чья-то мертвая легенда, натянутая на живое тело.

Но в этом нужно копать.

— Да.

— И еще.

Если Марену готовили к возвращению под новой северной легендой, нам надо понять, в какой именно момент они хотели ее ввести.

Шестнадцать зим — не абстракция.

Это уже почти сейчас.

Значит, механизм запуска близко.

— Я подниму все старые церемонии принятия в линию.

Где можно ввести девушку как “чудесно найденную” или “возвращенную”.

— Хорошо.

Он подошел ближе.

Не слишком.

Ровно настолько, чтобы я почувствовала это еще до движения воздуха.

— А теперь скажи честно, — произнес тихо. — Ты ненавидишь меня сильнее после портрета?

Я закрыла глаза на секунду.

Ну вот зачем.

Зачем он всегда выбирает именно тот момент, когда рабочая логика уже почти собрала нас обратно, и вставляет туда что-то живое, от чего все опять трещит.

— Нет, — ответила я так же тихо. — После портрета я ненавижу этот дом сильнее.

А тебя…

Тебя я просто понимаю еще хуже, чем раньше.

И это, пожалуй, опаснее.

Он долго молчал.

— Справедливо.

— Да.

Тишина снова растянулась.

Не пустая.

Натянутая.

Та, где каждый уже знает, что следующая реплика может либо оставить вас в работе, либо столкнуть туда, где руки уже не отличают прошлую женщину от нынешней и в этом слиянии слишком много боли для одного вечера.

Поэтому я сделала единственно разумное.

Подняла портрет.

Спрятала в папку.

Закрыла ее.

— На сегодня хватит, — сказала.

Он кивнул.

Но у двери остановился.

И, не оборачиваясь, произнес:

— Я не любил ее.

Но рядом с ней однажды был собой.

И если она действительно держала Лиору, то, возможно, это одна из самых страшных форм мести, которые я могу себе представить.

Я стояла неподвижно.

Смотрела на огонь.

— Я знаю, — ответила.

Он вышел.

А я осталась одна с новым знанием:

иногда жена врага опаснее самого врага именно потому, что когда-то не была ему врагом вовсе.

И если Иара Варн растила мою дочь как Марену, значит, следующая встреча будет не просто поиском ребенка.

Это будет столкновение всех тех жизней, которые у нас украли и переписали.

Глава 35. Первая ледяная клятва

Ночь после портрета Иара Варн была слишком тихой.

Я уже начинала понимать: самые страшные ночи в этом дворце не те, где горят кладовые, лопаются зеркала или стены шепчут о мертвых детях. Нет. Самые страшные — те, где внешне ничего не происходит. Где слуги двигаются бесшумно, снег ложится ровно, коридоры не кричат, а молчат. Потому что именно в такие ночи дом слушает особенно внимательно. Не шаги. Решения.

Я долго не ложилась.

Портрет Иара Варн лежал на столе рядом с книгой двойных имен и обгоревшим свитком про Марену. Слишком много женских лиц в этой истории. Слишком много рук, через которые шли дети, настои, ленты, ключи, белье, письма и будущее. Почти смешно, как этот мир любит говорить о мужской власти, когда самые тонкие и самые страшные его преступления часто проходят через женскую службу, женское терпение, женскую ловкость и женскую ненависть.

И я, как назло, понимала это слишком хорошо.

Лиора жива.

Где-то жива.

Но не как ребенок, который ждет, что мать однажды найдет ее по родной родинке или знакомому голосу.

Марена.

Возвращенная милость.

Белая прибыль.

Дороже трона.

Слова жили во мне, как осколки льда под кожей.

Я поднялась из-за стола только тогда, когда в зеркале у камина снова пошел иней.

Не резко.

Медленно.

Как будто дом тоже устал от красивых эффектов и теперь предпочитал говорить просто.

На стекле проступила короткая фраза:

Клятва держит лучше страха.

Я читала ее долго.

Потом почти беззвучно повторила:

— Клятва…

И поняла.

Не романтика.

Не примирение.

Не исповедь.

Клятва.

Нам с ним уже поздно играть в доверие как в чувство, которое просто однажды само вырастет на руинах. Слишком много крови. Слишком много лжи. Слишком много женщин по краям этой истории и слишком мало времени до того, как Марену попытаются вернуть под чужим сценарием.

Но вот клятва…

Клятва — это другое.

Холоднее.

Чище.

Севернее.

И, возможно, именно поэтому дом сейчас просил не любви.

Союза.

Осознанного.

Пусть даже временного.

Пусть даже военного.

Я вышла из покоев почти сразу.

Не звала никого.

Не будила Морвейн.

Не брала Илину.

Не стучала к нему.

Просто пошла туда, где он обычно стоял в плохие ночи, если не мог уснуть и не хотел притворяться, будто все еще умеет жить как человек, которому хватает стен вокруг.

Северная открытая галерея.

Та самая, где нас едва не разорвало ледяным выбросом.

Та самая, где жар и лед впервые сошлись не в бою, а в удержании.

Конечно, он был там.

Стоял у арки, глядя в ночь. Без плаща. Без короны. Только темный китель и снег на волосах, будто сам воздух вокруг него не решался выбрать — заморозить или оставить в покое.

Он услышал меня раньше, чем я дошла до конца галереи.

— Я думал, ты сегодня будешь спать,