В западне - Ребекка Куинн

в него. Он настолько напряжён, что мышцы на его животе дрожат, лицо покраснело и вытянулось, глаза горят золотым огнём, а его обделённый член — тёмный, твёрдый и блестит от нужды.

В ответ я становлюсь всё более мягкой и мокрой. Я была так увлечена тем, насколько хорошо они заставляют меня себя чувствовать, что не полностью осознавала, насколько сильно их заводит возможность иметь меня вот так, разложенную перед ними для их удовольствия.

Облизываю губы и ещё сильнее выгибаю спину. Глаза Дома опускаются туда, где его пальцы глубоко погружены в мою… Боже, как он это назвал…? мою хорошенькую розовую пиздёнку.

Даже от одной мысли об этом грязном слове я содрогаюсь.

— Я заслужила своё наказание, сэр. Пожалуйста, дайте мне его, — мурлычу я. — Дайте мне показать вам, что я могу быть хорошей.

Бросаю взгляд назад на Бо, чтобы он знал: я включаю его в эти слова. Зрачки Бо расширены, а его грудь вздымается от коротких, частых вздохов. Он встречается со мной взглядом — и в нём читается чистое, плотское обещание.

— Ладно, питомец, хватит разогрева. Никакого счёта. Готовься, — Дом вытаскивает пальцы из моей киски, и я вздыхаю от этой утраты. Затем он добавляет: — Тебе ещё два сверху за то, что ты дерзкая засранка. И не смей больше угрожать мне Джаспером.

Это заставляет меня ухмыльнуться, но я делаю, как он говорит, и принимаю устойчивую позу.

Бо сжимает мой подбородок.

— Сейчас я буду трахать твой рот, дорогая, и не остановлюсь, пока ты не примешь всё до последней капли, — он похлопывает меня по челюсти. — И не смей кусаться, даже когда станет больно.

— Да, Бо, — прерывисто вздыхаю я.

Бо поглаживает мою щёку, затем снова выравнивает свой член напротив моего рта, который я послушно открываю. Наблюдая за мной, он издаёт звук — что-то среднее между кряхтением и стоном. Он заполняет меня медленно, полностью, и я впитываю каждое выразительное вздрагивание и гримасу на его лице. Когда он входит до самого конца, то кивает Дому — и тогда события набирают скорость.

Бо начинает двигаться грубо и быстро, как раз в тот момент, когда Дом обрушивает удар за ударом в быстрой последовательности, и всё, что мне остаётся — это держаться и позволять всему происходить. Шлёпки причиняют боль — некоторые резкую и жгучую, другие плотную и ноющую, и руки Дома гуляют по моей попке так, будто он хочет убедиться, что не останется ни единого сантиметра не отмеченной кожи, чтобы сидеть.

Длина Бо трётся между моих чувствительных губ, и он опускает руку, чтобы обхватить собственные яйца там, где они шлёпают по моему подбородку. Его вкус затопляет меня, наполняет, смешиваясь с солёными слезами, которые начинают катиться по моим щекам — и от ударов по заднице, и от того, как Бо задевает заднюю стенку горла каждым жёстким толчком.

Вместо того чтобы заставить его колебаться, это зрелище, кажется, извлекает эгоистичную жестокость наружу из моего милого доктора. Он удерживает мой влажный, отчаянный взгляд и стонет, пока его толчки становятся всё сильнее, небрежнее, безумнее, и пьяное, потерянное выражение овладевает его лицом.

Дом рычит позади меня:

— Десять, — шлёпок. — Одиннадцать, двенадцать, — шлёпок, шлёпок.

Последний удар почти заставляет меня сжать зубы от ужасной боли, но в последнюю секунду я сдерживаюсь, вместо этого рыдая вокруг члена Бо.

— Ебать, — стонет Бо, глядя на блестящее соединение своего члена и моих губ. — Охренеть, сука, блядь.

Боль от руки Дома начинает превращаться в чистое тепло, проникающее в мои кости, мои вены. Это похоже на лаву — лёгкую и обжигающе горячую. Клитор пульсирует в такт каждому удару, моё лоно сжимается и истекает влагой. Я жажду каждого шлёпка так же сильно, как и боюсь его.

— Тринадцать, — отрывисто произносит Дом, и напряжение в его голосе заставляет меня скулить.

Удар приходится опасно близко к моей киске, и я вскрикиваю, выгибаясь ещё глубже в предложении. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Пальцы Бо в моих волосах сжимаются, а другой рукой он обхватывает основание своего члена. Он прекращает толчки и подаётся назад, так что в моём рту остаётся только толстая головка.

— Высуни язык.

Высовываю его так далеко, как только могу, следя за тем, чтобы он лежал плашмя вдоль чувствительного края, как Лаки учил меня на днях. Пользуясь секундой передышки, я хватаю воздуха столько, сколько могу, и моё тяжёлое дыхание обдувает прохладным дуновением его горячую плоть. Я чувствую, как его смазка капает мне на язык.

Лицо Бо напряжено от яростной похоти, и он начинает дрочить свой член жёсткими движениями.

— Прими всё, — требует он.

Я не могу говорить, не могу двигаться, поэтому просто соглашаюсь глазами, желая показать, как сильно этого хочу, как сильно это меня заводит. Я хочу, чтобы он клеймил меня своим вкусом. Хочу пахнуть им несколько дней. Хочу, чтобы он затопил мой рот, и выпить его до дна, как нектар.

Требуется всего пять грубых фрикций, когда он цепенеет, содрогается и извергается мне на язык. Крепко удерживая меня, он трётся членом по всей длине моего языка, о свои губы, беспомощно проливая своё семя везде, где только может его размазать. Это похоже на метку, словно он заявляет на меня права, и эйфорическое, головокружительное чувство удовлетворения заставляет меня стонать.

Не в силах сдержаться, я смыкаю губы вокруг него и втягиваю в себя, смакуя вкус, наслаждаясь тем, что он владеет мной вот так. Выпиваю всё до последней капли, слизывая дочиста с него, слизывая со своих губ, пока он не размякает у меня во рту.

Наконец, со сладким вздохом, рука Бо расслабляется в моих прядях, и он выскальзывает из моих губ.

— Идеально, сладкая, — он наклоняется и прижимается коротким, крепким поцелуем к моему рту. — Ты абсолютно идеальна.

Теперь я дрожу, находясь на пике похоти, счастья и чистого женского удовлетворения.

— Ещё два, — голос Дома хриплый, будто он взволнован не меньше моего.

Дыхание перехватывает, и я собираюсь с силами. Влага стекает по моим бёдрам, и я настолько опустошена, что хочу плакать. Я так близко к краю прямо сейчас, что, думаю, одно прикосновение к моему клитору заставит меня взлететь, как сигнальная ракета.

Ладонь Дома опускается — сильнее, чем когда-либо до этого, и я взвизгиваю. Но это уже не совсем боль. Она мгновенно растворяется в тепле, и я дрожу, а мой крик превращается в умоляющий стон.

— Ещё, пожалуйста, сэр. Пожалуйста, дайте мне ещё, — умоляю я.

— Блядь, — ругается Дом, затем прокашливается, хотя это едва убирает хрипоту из его