Клинок Айрис - К. А. Найт

Он был прав, когда назвал ее прекрасной лгуньей. Я должен был довериться его инстинктам. Он всегда прав, даже в отношении нее.

– Мне нечего сказать, – отвечаю я, стараясь скрыть, как я разбит, чтобы он не волновался. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, но я должен был знать, что Алексей этого не допустит. Он бы хотел защитить нас, взять на себя нашу боль и исправить ошибки, но некоторые вещи невозможно исправить.

Как мое сердце после того, как я увидел, что женщина, с которой я хотел провести остаток своей жизни, предала нас.

– Есть. Что тебе нужно, чтобы я...

– Заткнись, блядь! – рычу я, поворачиваясь к нему. Моя грудь вздымается, кулаки сжимаются, боль делает меня диким, я стал не лучше Нико. Теперь я именно то, чего хотел мой отец. Жаль, что мерзкого ублюдка нет здесь, чтобы увидеть, что его план сработал.

Она свела нас вместе, в нашей ненависти.

Я даже не осознаю, что замахнулся, пока удар не попадает в грустное, вытянутое лицо Алексея. Он принимает удар, не двигаясь, чтобы защититься или увернуться, как будто считает, что заслужил его. Его глаза печальны, наполнены виной и болью - той же болью, которую чувствую я. Это заставляет меня опустить кулаки и отвернуться. Я закрываю лицо руками и кричу. Его руки обхватывают меня, притягивая к своей груди, и он направляет меня прочь. Я позволяю ему, не заботясь о том, куда мы идем, но благодарный за то, что скрылся от любопытных глаз.

Как только мы оказываемся вдали от всего этого, он бормочет:

– Выпусти это. Выпусти все, брат.

То же самое он сказал мне на следующий день после смерти моей матери, когда вручил мне пистолет. Но на этот раз это не пистолет, а разрешение сломаться.

Чувствовать.

Это то, на что мы никогда не были способны до нее.

Я кричу и бушую. Излияние боли вызывает у меня слезы на глазах, когда мой молчаливый брат охраняет меня. Я бью его в грудь и пинаю, а он все это принимает. Как обычно, он принимает мою боль и делает ее своей.

– Почему? – кричу я.

Его брови сходятся в недоуменном выражении, когда я прижимаю голову к его груди. Он спокоен, если не считать колотящегося сердца - единственного признака того, что он что-то чувствует.

– Почему она не любит меня?

Он вдыхает, и резкий вздох боли заставляет меня покачать головой.

– Почему меня никто никогда не любит?

– Захар, – шепчет он, его голос срывается.

Я качаю головой и отстраняюсь от него, прижимаясь к стене.

– Забудь, что я сказал, – бормочу я, изо всех сил пытаясь сдержать бурю внутри. Я не хочу причинять брату еще больше боли или, чтобы он нес тяжесть моего разбитого сердца, как я знаю.

Как он всегда делал.

Прислонившись спиной к стене, я вытираю лицо, пытаясь избавиться от всех следов душевной боли. Мне нужно быть сильным, быть тем мужчиной, которого хотел мой отец. По крайней мере, я могу быть таким, если не могу быть мужчиной, которого любит Айрис. Я отказываюсь ломаться, даже когда сгибаюсь.

– Что теперь? – шепчу я, обращаясь к своему разбитому сердцем брату за советом.

– Теперь мы выясним, кто пытался нас убить.

– А она? – спрашиваю я, встречаясь с его глазами и позволяя ему увидеть правду. Я могу ненавидеть ее, но я не могу причинить ей боль.

– Я разберусь с ней. Она больше никогда не причинит тебе вреда, – рычит он, и яд в его тоне заставляет меня волноваться.

Боже, что с ней будет?

Сорок седьмая

Алексей

Я смотрю, как мой брат перестраивает себя. Он замыкается в себе, как мы с Николаем, и что-то во мне ломается - что-то, о чем я и не подозревал. Моя душа болит. Не только потому, что мой добрый, любящий брат меняется на глазах и становится холодным, как кровь, которая течет в жилах Волковых, но и от моей собственной боли.

Все рушится. Я держусь только на самой маленькой ниточке.

Он всегда был самым лучшим из нас, самым нормальным, с любящим сердцем, а она отняла у него это. Наша жена сделала то, что не удавалось ни одному врагу - сломала нашего брата и причинила боль нам.

Я не буду говорить «сломала», потому что это было бы признанием того, как глубоко я позволил ей заползти внутрь меня, согревая меня своей улыбкой, мерцающими глазами и колеблющимся моральным компасом. Наша жена всегда была склонна скорее зарезать нас, чем поцеловать, но я находил это очаровательным, пока не увидел перед собой обломки моего брата.

– Она одета и готова. Мы идем на охоту, брат. Ты можешь остаться...

Он отталкивается от стены, рукавом вытирает лицо, пока не кажется, что все в порядке. Однако, если я присмотрюсь к его налитым кровью глазам и слегка дрожащим губам, то увижу правду. Я отдаю ему должное и не упоминаю об этом.

– Нет, я иду с тобой. Мы покончим с этим вместе. Семья превыше всего.

– Захар, возможно, нам придется ее убить.

– Я знаю, – отвечает он, слова отрывистые и злые. Он даже не сопротивляется, просто проталкивается мимо меня. – Мне надо одеться.

Я смотрю, как он уходит, издевательский смех моего отца звучит в моей голове, прежде чем я устремляюсь за ним. Я не позволю этому мерзкому ублюдку победить, я не позволю ей победить. Я буду держать эту семью вместе силой своей воли, даже когда мое собственное сердце разрывается от боли.

Я наблюдаю за медленными, уверенными шагами моего брата, когда трансформация захватывает его. Теперь он такой же бессердечный, отстраненный Волков, как и все мы.

Мы не теряем времени даром и приступаем к работе, как только поднимаемся наверх. Захар исчезает, чтобы одеться, и ее глаза с грустью следят за ним, прежде чем она опускает взгляд на свой телефон. Она изменилась. Нет той милой, невинной, полуобнаженной девушки, которая бегала по-нашему пентхаусу, наполняя его любовью и смехом.

На ее месте – убийца, и мне интересно, с какой стороны она настоящая, и знает ли она себя вообще.

Она одета в черную водолазку, заправленную в кожаные штаны