Пиратки - Пенелопа Дуглас

я не хочу, чтобы он страдал, – но теперь эти мероприятия будут не менее неловкими. Каждый раз, когда я буду видеть ее, я буду хотеть ее, и она будет это знать.

Я закрываю глаза, разминаю шею и перехожу к жиму от груди. Делаю глубокий вдох, пытаясь выбросить ее из головы.

Тренер велел нам не ходить в зал и отдыхать, но мы уезжаем на игру через несколько часов, а мне не хочется сидеть дома с Фэрроу. Лучше занять себя.

Сквозь дверь автомастерской я слышу, как машины с визгом вылетают с парковки. Сегодня на занятиях был полный хаос – никто не думал ни о чём, кроме игры. Команда поддержки и оркестр в спортзале уплетают сэндвичи, приготовленные на заказ родителями, а моя команда загружается углеводами у Флетчера – его жена помогла парням с ужином в стиле завтрака: яйца, рис, овсянка, индейка с беконом и картошка.

Мне стоило бы быть с ними. По крайней мере, это бы меня отвлекло. Дилан не разговаривала со мной с вечеринки у бассейна в среду вечером, и я тоже не навязывался.

Два дня.

Она не ответила мне взаимностью.

Я не скажу этого снова, и не буду врываться в её пространство, как в понедельник после школы, каждый раз, когда мне захочется её трахнуть. Этого недостаточно.

Я сажусь на скамью и начинаю качаться, мечтая, чтобы завтра наступило уже сегодня. Я проснусь, зная, что мы уже победили, и начну заново работать над своим заявлением в Чикаго, готовясь начать свою жизнь в конце года. Для меня есть и другие девушки.

– Кейд не будет выматывать себя перед игрой.

Я замираю, слыша за спиной голос Дилан. Она вошла через автомастерскую.

Я продолжаю поднимать и опускать руки, напрягая каждую мышцу.

– Просто разминаюсь, – говорю я ей.

Слышу её шаги по мягкому покрытию пола, прежде чем она появляется передо мной. Я смотрю прямо перед собой, но вижу, что на ней всё ещё та же одежда, в которой она была сегодня в школе. Высокие джинсы с винтажной коричнево–розовой курткой Sukajan, под ней топ. Она ещё не была дома. Наверное, переоденется в форму Пиратов к игре.

Она смотрит на меня сверху вниз.

– Если выиграешь, что будет?

Я рычу, выталкивая штангу вверх.

– Нам будет хорошо.

– Тебе?

Я не встречаюсь с ней взглядом. Да, будет хорошо. Будет, блин, просто отлично – заткнуть ему рот.

Она засовывает руки в карманы.

– Если проиграешь, что будет?

Я опускаю руки, слыша, как гриф с лязгом встаёт на место. Вскидываю глаза на неё, поднимаясь.

– Уходи отсюда.

Я хватаю полотенце и иду к гребному тренажёру.

– Если он выиграет... – говорит она, следуя за мной. – Ты вообще думал? После игры? Что будет тогда? Если он выиграет?

Я швыряю полотенце на пол и разворачиваюсь, сверля её взглядом.

– Что ты будешь делать, когда будешь стоять на поле, пот будет стекать по твоему лицу, ты запыхаешься и будешь вынужден смотреть, как он празднует победу со своей командой?

Я сжимаю челюсть так сильно, что начинают болеть зубы.

– Он будет питаться этим кайфом годами, – продолжает она.

Нет. Я отказываюсь просыпаться завтра с мыслью, что проиграл.

– Он может выиграть, – продолжает она, – а я уеду домой, и что ты будешь делать тогда? Продолжать бежать, думая, что твоё счастье где–то там, и всегда чувствовать себя на втором месте, потому что ты ничему не научился? Потому что решил, что победа в игре сделает его победителем?

– Замолчи.

– Потому что ты вложил всю свою ценность в то, чтобы доказать что–то тому, кто никогда не проигрывает, даже когда проигрывает.

– Замолчи, – выдавливаю я.

– Потому что, если ты сделаешь это из корыстных побуждений, я буду видеть в тебе не того мужчину.

Сука...

Я отворачиваюсь от неё, хватаю штангу и швыряю ее в зеркальную стену. Стекло разлетается вдребезги, трещины расползаются на полметра.

Я дрожу, всё ещё чувствуя её за спиной, спокойную и наблюдающую.

Не того мужчину...

Я делаю это не по неправильным причинам. Каждому нужно в какой–то момент доказать свою состоятельность. Я не...

Не неправильно – хотеть преуспеть, чтобы он это увидел, а затем смотрел, как я ухожу с поля, не оглядываясь, будто всё это ничего не значило.

Но я колеблюсь, пока она стоит там, и чувствую, как капля пота стекает по затылку.

Это что–то значит.

Целый год это значило всё.

Что, если он выиграет?

Вернусь ли я всё равно домой в воскресенье?

Я, черт возьми, не могу вернуться в этот дом в таком же положении, в каком был, когда уходил. Когда он будет знать, что выиграл все. Когда он будет знать, что победил меня во всем.

Я стою на месте, тяжело и часто дыша, воздух с шумом выходит из носа.

Глаза горят. Я поворачиваюсь к ней, беру её лицо в свои руки, провожу большим пальцем по щеке.

– У тебя ещё две ночи в Уэстоне. Мы не закончили.

Я ухожу, предупреждение всё ещё висит в воздухе, пока я ныряю в раздевалку, чтобы принять душ.

Он выиграет...

Второе место...

Она так думает?

Я долго и сильно моргаю, стоя под струями воды, отгоняя эту мысль. Мне нужно прочистить голову, оставаться в моменте и делать своё дело.

Это всего лишь игра. Моя очередь.

Несколько минут спустя, одеваясь, мой мозг снова соскальзывает в сомнение, и я снова прогоняю его.

Оно поднимается снова, когда одни из нас забираются в машины, а другие – в автобус, направляясь на поле Хелма.

Мы дадим отпор.

Как и всегда.

Мы выиграем.

Но чем больше я пытаюсь себя настроить, тем более пустым себя чувствую, и мне приходится заставлять дыхание замедляться, пока мы переодеваемся в их раздевалке, и я чувствую, как стены начинают сжиматься, когда мы выбегаем на поле.

Если мы проиграем, что тогда?

Я поворачиваю голову, хрустя шеей, пока стадион заполняется и люди проходят на свои места с напитками и попкорном.

Что тогда?

– Это не последняя игра сезона, – гремит диктор над стадионом, – но, безусловно, наша любимая! Добро пожаловать всем и каждому на пятничный вечерний футбол! Игра спонсируется...

– Твои родители здесь? – спрашивает Фэрроу рядом со мной.

Я оглядываюсь, осматривая боковую линию Пиратов, а затем места на пятидесятиярдовой линии напротив меня. Мой отец захочет лучший обзор.

– Они бы