Наследница и Орк - Финли Фенн

тайное место для проникновения. И вот оно — воющее, визжащее, невозможное ощущение, когда тебя медленно, целенаправленно пронзают, трахают в обоих местах одновременно. Эти пальцы искали и толкались сзади, пока его грязный язык извивался, щелкал и лизал спереди, его жадные губы сосали, причмокивали и целовали. И о, это была его вторая рука, с выпущенными когтями, гладящая обнаженную грудь Эллы, чтобы найти ее рот, резко царапая ее задыхающиеся губы, ища путь внутрь…

Это означало, что Элла была наполнена орком, наполнена Наттом, во всех возможных местах одновременно; она словно пылала от этого, вспыхивая ярко и широко, ее тело отчаянно извивалось, сжималось и присасывалось к нему. Нуждаясь в нем, нуждаясь в нем еще больше, даже когда она целенаправленно провела языком по его когтю, вызывая искры боли, кровь и невыносимо нарастающий голод…

Натт почувствовал вкус голода, он знал, и в один быстрый, дикий рывок он исчез; каждая его частичка была вырвана из нее, оставив ее зияющей, дрожащей и пустой. Протестующей, безмолвно умоляющей, судорожно царапающей пальцами его горячую потную кожу, когда он навис над ней, все его тело вздымалось от прерывистого дыхания.

— Ах, — выдохнул он, и Элла поняла, что его голодные, пылающие глаза прикованы к ее рту. Туда, где — она удерживала его взгляд из-под полуопущенных век — она облизывала губы, дразня его, размазывая свежую красную кровь по своей коже.

Стон Натта прозвучал как боль, его черные ресницы безумно затрепетали, и когда он дернулся, чтобы отстраниться, Элла удержала его там, обвив руками и ногами его прекрасную тяжесть, притягивая его к себе. Заманивая его в ловушку того, что он натворил, и он знал это; его темная голова медленно опустилась к ней, пойманная, удерживаемая, принуждаемая…

Он медленно, уверенно втянул ее окровавленный язык в свой рот, его глаза не отрывались от ее глаз со спокойным, напряженным благоговением. А затем он глотал ее, пил ее, сначала так нежно, но с каждым вдохом все жестче, все голоднее…

Это было отвратительно, это было совершенно постыдно; орк, предавший ее, отчаянно высасывал из ее языка ее собственную жизненную кровь. Это было грязно, это было удовольствием, болью и тоской, это было — она была — я вижу тебя…

И когда Элла раздвинула ноги шире, обвивая ими его, извиваясь своей голодной пустотой в поисках него, он уже был там. Его набухшая гладкая твердость уже целовала, уже требовала, давила, стремясь раздвинуть ее вокруг своей проникающей головки…

Элла оторвала свой рот от его, заслужив рык протеста из его горла — но ей нужно было видеть это, знать их правду. И пока они были скованы, пойманы в ловушку жизни и магии, она сделала дрожащий, прерывистый вдох — и открылась. Открылась для него, навстречу ему, вокруг него, и он вскрикнул, громко и гортанно, медленно, плавно и скользко погружаясь внутрь. Без малейшего сопротивления, лишь его горячая набухшая кожа, скользящая в свое пристанище — во влажный, истекающий соками жар Эллы.

Боги, это было великолепно; их стоны удовольствия слились воедино, разом, по-настоящему. Пальцы Эллы порхали по его лицу, по красноте его рта, по влаге его глаз.

— Говори со мной, Натт, — прошептала она. — Говори всю самую грязную, шокирующую правду, какую только сможешь. Пожалуйста.

Он кивнул, моргнул, снова кивнул. А затем приподнялся на локтях, заглянул глубоко в ее глаза.

— Посмотри на себя, моя сладкая, милая девочка, — прошептал он срывающимся голосом, вжимаясь в нее плотнее, жестче, его бедра выписывали круги, высекая искры под веками Эллы. — Посмотри на себя, с твоим красивым окровавленным ртом и твоим чистым девственным лоном, широко и легко раскрытым для меня, истекающим моим запахом и моим семенем. Посмотри, как ты расцвела для меня.

Говоря это, он вытащил себя, его глаза жестко и неотрывно смотрели в ее глаза — а затем снова погрузился внутрь, одним глубоким, сокрушительным толчком. Вырвав из губ Эллы звук, очень похожий на крик; ее руки и ноги отчаянно вцепились в него, и внезапно его рот улыбнулся ей, его зубы были ослепительно острыми, черные глаза пылали жестко, голодно, горько-сладко.

— Из тебя вышла бы чудесная пара, девочка, — выдохнул он. — Ты бы заставила меня так гордиться тем, что я заявил на тебя права и выставляю тебя напоказ как свою собственную. Мне бы завидовали все мои братья. Я бы… — он вытянулся назад и снова ворвался внутрь, вырывая еще один крик из губ Эллы, — хвастался им своей прекрасной парой, которая с готовностью обнажает свое прелестное тело, широко распахивает лоно и выпивает мое семя. Я бы показывал им снова и снова… — он снова вышел, снова погрузился, о, черт, — как она кричит, как она извивается и корчится на моем члене, как она дарит свои многочисленные богатства только мне одному.

О боги, о блядь, он по-настоящему трахал Эллу сейчас, врезаясь в нее снова и снова, сотрясая этим все ее тело, вырывая из ее рта шокирующие, задыхающиеся звуки. Ее руки и ноги цеплялись за него, ее глаза потрясенно смотрели в его глаза; боги, он был ужасен, и боги, это было так хорошо, и никогда в ее жизни не было такого удовольствия…

— Я бы показал им, — задыхался Натт; его глаза на мгновение ускользнули, ошеломленные и трепещущие, когда он снова и снова вбивался в нее, — мою прекрасную пару с ее округлым животом, наполненным моим сыном, пахнущую только моим запахом. Я бы показал им ее проколотые, сочащиеся соски, ее открытое сочащееся лоно, ах… — его тело толкалось жестче, выше, блядь, блядь, — ее сочащуюся шею, покрытую шрамами от моих зубов; вся она отмечена, наполнена, вся моя…

Мир дико вращался; единственной правдой были сверкающие глаза Натта, огромное тело Натта, невозможные слова Натта, врезающиеся в нее, делающие ее прекрасной, яркой и цельной. Делающие ее его парой, истинной парой орка, отмеченной, растянутой и кричащей, о боги…

И в этом хаосе, голоде, в порочном жаре потного, толкающегося тела орка над ней Элла потянулась к его голове и потянула ее вниз. Прижимая его близко к изгибу своей шеи, и она почувствовала его вдох, глубокий, роящийся и отчаянный, наполняющий его легкие, его член, его сердце.

Его губы и язык уже были там, болезненно посасывая ее кожу, и когда Элла ахнула, он резко отстранился, мир накренился набок, его глаза были темными, безумными и немигающими.

— Ты должна, — задыхался он между тяжелыми вдохами, — сказать это, если хочешь, чтобы я остановился, я не знаю, что говорю, я не должен…

Но было только это, только