Сердце стаи - Мариана Запата

Что касалось детей других волшебных существ, которые могли сойти за людей, их было не так уж много. Большинство историй о детях-полубогах, найденных мною в мифологии, не заканчивались счастливо. Насколько мне известно, в них ничего не менялось. Возможно, некоторые, в зависимости от того, кем являлись их родители, даже не подозревали, что отличались чем-то от других людей.

Потом это случилось.

Мои родители ворвались ко мне в комнату посреди ночи, когда на небе светила яркая полная луна, потому что учуяли в доме кого-то иного. Того, кого там не должно было быть. Кто там ни разу не был.

Не знаю, кто из нас был более потрясен, выяснив, что единственным человеком, который изменился, была я.

Вот я не сплю, как обычно. Потом засыпаю, а когда просыпаюсь, в моем теле возникает чувство, которого раньше там не было. Оно ощущалось как очень спокойная бабочка в моем животе.

С тех пор оно меня не покидало. Мне стало проще не обращать на него внимания и, пожалуй, жить с ним… насколько это было возможно. Когда мы узнали, что значила моя магия, мне пришлось очень быстро смириться с тем, что, притворяясь, будто ее нет, мне все равно следовало постоянно держать ее под контролем.

К счастью для меня, характер мой не был вспыльчивым: разозлившись, я могла максимум наговорить кучу гадостей. Я никогда по-настоящему не желала никому зла и определенно была скорее любовницей, чем воительницей.

По крайней мере до тех пор, пока в опасности не оказывался тот, кого я любила. Тогда, даже не имей я того, что было во мне, я нашла бы способ растерзать врага.

– Я не спрашиваю о том, что значит твоя магия. Я только хочу знать, как хорошо ты можешь контролировать ее, – пояснил он, вероятно видя по моему лицу, что я была на грани паники. – Ты говорила, что аспект с плодородием тебе неподвластен. Но это не все, так?

Я замешкалась, но потом покачала головой.

Тот факт, что он не спрашивал меня о моих предках, говорил о том, что у него, вероятно, тоже имелись смутные догадки. А может, он считал, что я была как чихуахуа: не самой большой или самой злобной, но это не остановило бы меня от того, чтобы вцепиться в лодыжки или во все, до чего я смогла бы дотянуться.

Однако, судя по его виду, Генри не беспокоился.

Зато я – да. Потому что мне не хотелось говорить об этом, а он, наверное, прекрасно представлял, что во мне было нечто такое, что отличало меня от большинства других волшебных людей. Я могла сколько угодно просить всех здесь не волноваться, но он с самого начала ясно дал мне понять, что защищал жителей ранчо.

Он хотел знать, могла ли я укусить так же сильно, как лаять, или я просто блефовала. И что же я должна была ответить?

Я же не могла солгать.

Поэтому я переступила с ноги на ногу и пожала плечами.

– Все сложнее, чем просто способность контролировать магию. Как, например, тебе достаточно всего лишь подумать о том, что ты хочешь стать волком, и это происходит. Так? Как потом, когда тебе хочется стать этой версией Генри, ты возвращаешься к ней, и твоя одежда уже на тебе. Мое тело не меняется. Я не контролирую плодородие. – Это напомнило мне о словах гномов. Мы могли еще вернуться к этому. – Остальные же части того, кем я являюсь? Я чувствую их во мне и решаю, выпускать ли их… позволять ли себе ощущать покалывание в руках или нет. – В этом был смысл?

Я не была в этом уверена. Совсем не была, и он подтвердил это, тихо пробормотав:

– Покалывание в руках?

Я кивнула.

Ему хотелось спросить. Ему очень сильно хотелось узнать, но я еще не была готова рассказать ему. Мы двигались в правильном направлении к тому, чтобы быть друзьями, и я была уверена, что нравлюсь ему. Мы провели слишком много времени вместе, чтобы считать иначе.

Он нравился мне. Я не собиралась отрицать этого. Но всех этих чувств недостаточно, чтобы поделиться с ним одной маленькой правдой, которая могла изменить все, – о той, другой, активной стороне моего «дара», которым я была наделена.

Генри с внимательным взглядом потер рукой заднюю часть своей шеи.

– Большинство людей не любит Доминика. У него вспыльчивый характер, и он привык добиваться того, что хочет, говоря гадости. Половина жителей ранчо избегает его. И вот ты даешь ему отпор, словно понимая, что бояться тебе нечего.

Улыбка, которой я наградила его, была чертовски неубедительной, и он понимал это.

Его ноздри раздулись, и он пристально глядел на меня так долго, что я была уверена: он вот-вот начнет выговаривать мне о том, почему он заслуживал узнать, что же я скрывала. Но он этого не сделал.

– Здесь ты не обязана ничего доказывать, Нина, кто бы что ни говорил. – Его челюсть напряглась, а потом, понизив голос, он сказал: – Агнес рассказывала тебе что-нибудь о своих родителях?

– Ни слова. – Я потянула ворот своей оранжевой футболки с надписью «ОРЕГОН» печатными буквами. – Я думала об этом, но не поднимала эту тему в разговоре. Мы все еще работаем над нашими отношениями.

– Мне следовало предупредить тебя.

Предупредить меня?

– Дом – отец Агнес. – Судя по тону Генри, ему стоило немалых усилий, чтобы признать это. – Все сложно.

– Ну теперь понятно, откуда светлые волосы, но…

Его челюсть каким-то образом напряглась еще сильнее.

– Он и мать Агнес не были в отношениях, когда она забеременела от него. Ее мать была юной и не могла воспитывать ее. Она отдала ее Доминику, а он… – Генри поднял ладонь, провел ею по рту, после чего по шее. – Теперь она наша, – заключил он.

– Он отказался от нее? – прошептала я.

– Мы заставили его подписать отказ от прав на нее.

Я подошла на шаг ближе к Генри и еще сильнее понизила голос:

– Она знает?

– Знает. Она чует это по запаху, – объяснил он. – Мы никогда не скрывали этого от нее.

– Поверить не могу, что эта сволочь – отец, – сказала я, хотя… отчасти и могла.

Пожалуй, вот откуда она унаследовала свой характер. Но как только эта мысль мелькнула в моей голове, я сразу же поняла,