Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1 - eclair

с ней согласен. Впрочем, он знал: терпеть осталось недолго. Скоро настанет день, когда ему больше не придется ползать в ногах у других, извиваясь, как ничтожный червяк. Это будет день, когда он сможет выпрямиться во весь рост.

Переодевание в девушку было для Руперта надежным щитом и отличной маскировкой, пусть ему и не нравился способ, которым он так долго избегал подозрений из-за своей изысканной до женственности внешности. Но факт оставался фактом: личина девицы уберегла его от множества неприятностей.

Однако время шло, и долго фарс продолжаться не мог. Его голос становился ниже и грубее, кадык почти не удавалось спрятать, и, как бы мало – чтобы только не умереть! – он ни ел, все равно был выше всех своих сверстниц. Еще немного – и уже никто не сможет перепутать его с девушкой.

От себя не убежишь. Его мать была невысокой, а он ростом, должно быть, пошел в деда по материнской линии. В конце концов, ни нынешний император, ни отец императора тоже не были высокими людьми.

В этом крылась нешуточная уязвимость. Пожелай кто-нибудь придраться к принцессе Лаперте, он, несомненно, начал бы с ее внешности. У Руперта были золотистые волосы и зеленые глаза, точь-в-точь как у его матери, но он ничем не походил на своего отца-императора. Об этом, разумеется, шептались при дворе, и слухам не было конца. Когда Руперт впервые, еще будучи малышом, услышал эти пересуды, то возмутился до глубины души. Однако, как оказалось, слухи не лгали, и он успокоился. Его мать сама рассказала ему правду. Вот только эта правда была такой странной, что походила на вымысел, хотя даже малышом Руперт понимал, что это не так.

В общем, подозрения окружающих по поводу его происхождения были вполне оправданными. Руперт ничем не напоминал своего августейшего отца – кроме вечного стремления во что бы то ни стало добиваться поставленных целей и абсолютной, запредельной жестокости в методах их достижения.

Впрочем, человек – животное обучаемое, и нет ничего удивительного, что Руперт перенимал повадки отца, пусть даже неродного. Возможно, жестокость характера передалась ему от матери – в конце концов, ее собственный нрав никогда не был мягким.

Когда Руперт уже подходил к покоям императора, тишину нарушил пронзительный женский вопль. От него принца пробрало до костей, а волосы поднялись дыбом. В нем слышался невыносимый, неприкрытый ужас – такой, который звучит в крике дикого зверя на пороге неминуемой смерти.

Вопль затих и тут же раздался снова, а за ним – еще и еще один. Они были так кошмарны, что человека, издававшего их, хотелось заткнуть любой ценой, не разбирая средств. Вот только никто не вмешивался в происходящее, ведь эти жуткие звуки были по сердцу господину Красного дворца. Ни у кого язык бы не повернулся сказать об этом императору. Слуги Красного дворца, безмолвные тени в углах коридоров, все как один делали вид, что ничего не слышат. Глухие служанки с застывшим на лице ужасом возились вдоль стен, протирая их от пыли. «Чьей крови потребует тварь на сей раз?» – казалось, думали они.

Дикая тварь из дикого леса была заперта во дворце, словно в клетке. Тварь, она и есть тварь! Несчастное создание его величества императора, которое он так сильно любил, что не отпускал от себя до последнего смертного вздоха.

Императорский камергер, завидев Руперта в коридоре, устремился к нему, чтобы схватить за руку и бесцеремонно поволочь за собой. Подобное отношение к особе императорских кровей считалось недопустимым для слуги, однако Руперт уже сталкивался с такого рода хамством, поэтому с шипением вырвал руку и рявкнул сквозь зубы:

– Не трогай меня!

– О, простите, ваше высочество, – заблеял камергер, торопливо распахивая перед Рупертом двери императорских покоев. – Просто их величество уж так ожидают вас, так ожидают…

В глазах мерзавца не читалось и тени раскаяния за собственную наглость.

Войдя, Руперт обнаружил, что, несмотря на дневное время, внутри темно, как в полночь. В углу комнаты возился белый зверь. Завидев его, камергер изменился в лице, зажмурился и решительно попятился назад, к спасительной двери.

– В-ваше величество, – слабым голосом позвал он. – Ваше величество, прибыли их в-высочество Лаперта. Разрешите откланяться?

– Иди, иди, – скрипуче захихикал кто-то из темноты.

Камергер с облегчением удалился.

А тот, кто хихикал, вышел из угла. Сразу стало понятно, что вопли, услышанные Рупертом в коридоре, издавал не он, хотя его собственный голос был отвратителен, словно кто-то царапал неровным ногтем по оконному стеклу.

– Она опять сломалась, – проскрипел человек, жадно всматриваясь в Руперта в полутьме. – Опять сломалась.

Вопли продолжались, следуя один за другим и сводя с ума. Руперт молчал.

– Почини ее! – каркнул император. – Чини скорее, я так больше не могу. Быстрее, давай, ну!

Его глаза были безумными. Руперт с отвращением отвел взгляд, но, по всей видимости, это не понравилось императору. Подскочив к Руперту, он с оттяжкой ударил его по лицу, и принц упал. Голове стало мокро и горячо – похоже, удар рассек кожу на лбу.

Принц замер на полу, не пытаясь встать и не шевелясь, будто вовсе не чувствовал боли. Наблюдая за его бесстрастным лицом, император с ненавистью сопел, но Руперт был уже далеко отсюда. Его внутреннее зрение расширилось, слух обострился, и он увидел перед собой графа де Белуа, который встретился со своей дочерью.

Руперт замер, по-прежнему глядя в пол перед собой и видя на нем лицо отца Ларриет. Безусловно, они были похожи – вероятно, не внешностью как таковой, а манерой держаться. Руперт припомнил единственную встречу с графом на каком-то приеме много лет назад, когда они вежливо представились друг другу и разошлись. Лицо графа, все иссеченное морщинами, уже тогда имело сдержанное, почти мягкое выражение.

Протянув руки навстречу своей почти уже взрослой дочери, он обнял ее, как ребенка, и нежно поцеловал в щеку.

– Ты в порядке, дорогая моя! – сказал он, с облегчением улыбаясь.

– Папа, у вас все хорошо? – с нежной тревогой спросила Ларриет.

Тот качнул головой:

– Сейчас речь не обо мне. Мы возвращаемся в Белуа, дочка.

«Давай, забери ее с собой», – подумал Руперт, чувствуя, как странно колотится его сердце, и бессознательно прижал ладонь к груди, словно пытаясь его успокоить.

– Де Белуа, – произнес он.

– Что? – спросил император.

– Как много знает граф де Белуа обо мне?

– Граф де Белуа? – повторил император. Казалось, при упоминании этого имени его гнев стих, а замутненные глаза сверкнули. – Почему ты о нем спрашиваешь? Неужели этот ядовитый червяк снова принялся ворошить… Нет-нет, не может быть!

Руперт медленно, сустав за суставом, поднялся с