Антагонизм - Натали Ният

заметила, что тетя Оля стала принимать во всем этом активное участие. Она утешала бабулю, отпаивала ее валерьянкой, выслушивала многочисленные жалобы. Но она делала не только это. Еще она стала уговаривать бабулю подольше задержаться у нее, уверять бабулю в том и приводить этому примеры, что ее семья не ценит ее, то есть Таська и Вадим, и даже дедуля. А иначе он бы мигом встал на сторону своей жены и заткнул им рты.

— Им ты нужна как прислуга, — говорила она бабуле, — как козёл отпущения. Таська знает, что у тебя остались денежки от квартиры, не все ещё потратили. Вот и бесится! Да ещё и на пенсию твою мылится.

— Не дождётся, — возмущается на это бабуля сквозь слёзы, — я и так им и дом купила, и ещё на первое время выделила. Ольга, я же им полсвиньи купила, пять мешков картошки, полный погреб овощей. Чтоб ни в чём не нуждалась невестка. А Андрюше? Таська же ему и платка носового не купила, а её мать три пелёнки подарила. А сёстры вообще ничего.

— Да я знаю всё! Чего ты мне тут рассказываешь? Я что, не вижу, что ли? Ты как кобыла перед ней пляшешь из последних сил, а она хоть бы словечко благодарности в ответ.

— И не говори, эх, не дождёшься!

— Хотя ты сама, дура, виновата! — погрозила пальцем тётя Оля. — Я тебе сто раз же сказала: купи себе отдельное жильё, хоть маленький домик, но пусть лично твой будет. И им бы взяла тоже. Денег бы хватило. Нет, ты же сама захотела такой домяра: на тебе сарай огромный, на тебе баню, на тебе огород, что там ещё три дома можно построить. «Пусть живёт Тасенька хорошо с Вадимом!» — не твои слова? Теперь пусть Тасенька ноги об тебя вытирает! Сволочь тупоголовая!

«Хм, — подумала я про себя, услышав этот разговор, — Тася совсем не тупоголовая, если ей удалось провернуть такое».

— Давай мозги не делай, иди ко мне жить. Вон в той маленькой комнатке поселю тебя.

— Ольга, это невозможно, как я уйду?

— Дура ты, дура! Как ты уйдёшь, спрашиваешь? — разозлилась тётя Оля. — Я тебе скажу как: вперёд ногами!

Тётя Оля не только настраивала бабулю, но и заступалась за неё перед Тасей и Вадимом. И от этого и без того ужасная ситуация становилась ещё ужаснее.

— Ты крыса толстожопая, прекрати на неё орать! — говорила в таких случаях тётя Оля. — Ты ей ноги должна целовать, а ты, поганка гнилая, смеешь свой рот открывать?

— Заткнись! — орала в ответ Тася. — Убирайся отсюда, чтоб твоей ноги здесь не было!

— Это не твой дом, поняла? Я к своей подруге пришла. Ты здесь никто, тварь, а не человек.

Поорав вволю, тётя Оля потом уходила к себе с гордо поднятой головой, сказав на прощание бабуле:

— Пойдёшь со мной? Тебя здесь за человека не считает никто!

Бабуля, замявшись, чувствовала себя в этот момент ужасно. И тихонечко помотав головой, что означало «Нет», смотрела виновато на тётю Олю.

— Ну как знаешь, в любой момент приходи ко мне. Пусть эта сука, — кивала она в сторону Таси, — подавится всем!

Если раньше моя бабуля, по словам мамочки, еще пыталась держать лицо, сглаживать происходящее не только здесь, но и в Уцике, хотя здесь особенно, то теперь, как мне думается, ей стало не до этого. Даже для того, чтобы сглаживать или недоговаривать что-то, человеку нужны силы, эмоциональные в том числе. А у бабули их оставалось очень мало. Да и оставались ли?

Но в этой ситуации я была бессильна что-либо изменить. Сначала я, как могла, утешала бабулю, потом пыталась поговорить с Тасей по-хорошему. Но кончалось это тем, что Тася начинала плакать и жаловаться мне на свою нелегкую жизнь.

— Линда, ты только посмотри, что они с твоей матерью сделали, во что ее превратили. А со мной так не получается. И не получится! Сколько я с ними намучалась! Ты же слышала, что мне сегодня твой дядя сказал: «Убирайся к своим». И все молчали, только и ждут, что я отсюда побегу, сверкая пятками. До сумасшедшего дома меня хотят довести.

— Ну, я думаю, что они не хотят ругаться.

— Это они-то? Поверь мне, что хотят. Они всю жизнь привыкли собачиться между собой, они по-другому просто не понимают. Помнишь, в Уцике, как они все меня упрашивали: «Роди маленького, мы на руках тебя будем таскать». И что? Вот нате вам маленького, а они даже и не подходят к нему теперь. Все я сама тащу на своем горбу. Теперь эта сучка сюда еще впёрлась, — Тася имеет в виду Лидкину маму, — явилась, краса ненаглядная! Я знаю, чего она хочет: у матери деньги остались, вот она и хочет ее выпотрошить как карася. Пока последний рубль не загробастает, не успокоится, зубы ей все заговаривает, а потом сама же и вышвырнет ее на улицу.

Честно говоря, не знаю, что и думать. Послушаешь тетю Олю — вроде она права. Послушаешь Тасю — она тоже может быть правой.

— Тася, но бабуля, она такая похудевшая. У нее давление.

— Я знаю, я ей сто раз об этом говорила. Говорю: «Сядьте и сидите, лягте и поспите, не надо ничего делать». Нет же, она хвать лопату — и идет снег чистить. Смотрю из окна, как она пыхтит, выбегаю, злюсь на нее. «Оставьте, — говорю ей, — лопату к чертовой матери!» Она чуть ли не в драку: «Нет, буду чистить!» И так во всем.

Или вот на днях: ей надо было на почту, письмо отправить что ли. Говорю: «Подождите, Вадим приедет, отвезет вас». У нее же давление ночью подскочило. Сначала она сказала: «Хорошо». Ну, я в сарай пошла, чистить. Вадим приезжает: «Где мать?» Говорю: «В спальне, наверное». Глянь — а ее и след простыл. Он сразу в машину и скорей на почту. Ну, конечно, она там. И Ольга эта там, тут как тут, уже давай орать при всех на Вадима. Он на нее, сцепились людям на потеху. А мать потом стоит там в сторонке и плачет. Ну, конечно, люди думают, что мы ее тут гробим. Я бы тоже так подумала. И знаешь, Линда, что я злюсь? Вот даже на почте: хорошо, сын за тобой приехал, скажи мол: «Ольга, ты не права в этом, не надо ругаться». Нет же, молчит и вид делает такое жалостливый. Нарочно что ли? Не понимаю.

Приеду домой, расскажу обо всем маме, не хочу говорить об этом по телефону.