Апрель, который всё побеждает - Алла Логаева

по-женски круто: резко вскочив, она запустила в Сигареты по очереди все предметы, попадавшиеся ей в радиусе метра. Хрупкая Рубашка оказалась на редкость сильной: швырнула даже тумбочку, которую редко сдвигали с места, – и очень меткой! Сигареты подхватили раненую ногу, но новое испытание заставило забыть о боли. Не давая опомниться, Рубашка гибкой кошкой вцепилась ему в голову так, что он еле оторвал её от себя и в страхе забился в угол, с тревогой и ужасом провожая оттуда взглядом каждое её движение. Тяжело дыша, Рубашка, широко расставив ноги и опустив голову, стояла напротив Сигарет, как разъярённый бык на корриде, и, не мигая, исподлобья смотрела в обречённый угол, решая, что ещё предпринять и стоит ли…

Сигареты испуганным зверьком глядели на неё. То ли его жалкий вид, то ли его затравленный взгляд успокоили её. Она, превратившись в секунду из бешеного буйвола в лёгкую лань, напевая, стала собирать свои вещи, разбрасывая все остальные. Иногда она искоса поглядывала в угол, и в этот момент Сигареты настороженно выпрямлялись, спиной вжимаясь в стену. Рубашка нарочито громко скандировала: «Оле-оле-оле-оле, Рубашка – чемпион!» Довольная произведённой экзекуцией и учинённым разгромом, она хлопнула дверью и исчезла… Треснувший дверной косяк жалобно застонал, но стон его Сигареты проигнорировали.

Сигареты не сразу пришли в себя после её ухода. На какое-то время Сигареты даже затихли: интерес к платьям пропал. Нимфа радостно решила, что Сигареты остепенились. Бедная девочка! Она не понимала ещё одной житейской мудрости и не знала, что привычки сильнее человека, а горбатого и могила не заставит избавиться от горба, тем более если он, этот горб, любимый…

Однажды на каком-то торжественном мероприятии Сигаретам удалось подцепить величественное Годе. Годе, подбирая складки дорогого подола, боясь пыли дешёвого ламината, быстро поняло, что оно ошиблось в выборе, и стремительно умчалось, страшась остаться замеченным каким-нибудь лихим папарацци. Сигареты жестоко страдали: самолюбие, уязвлённое желчными прощальными словами Годе, глушило боль упрёков в стакане, оставляя пятна от пива и чипсов…

Платье Кремовое оказалось на редкость совестливым: узнав о наличии Нимфы, оно торопливо покинуло Сигареты.

От платья Офисного Сигареты сбежали сами…

Потом появилось Оно. Коварное, роковое, брусничное: оттенок розового говорил о детскости, а доминанта бордового заявляла о волевом настрое той, кто был искусно в него облачён. Платье Ягодное, несмотря на кажущуюся мягкость, даже бесхребетность, как-то неожиданно быстро съело все платья вокруг Сигарет, а само осталось целым и комфортно невредимым. Теперь платье Ягодное с терпеливым упорством выносливого бегуна на длинные дистанции принялось за Нимфу. Что-то подсказывало ей, что этот забег не будет долгим…

Расчёт оказался верным. Долго ждать не пришлось.

В один прекрасный день Сигареты самозабвенно, словно это было самостоятельно принятое решение, пообещали платью Ягодному любовь и верность до гроба. Затем торжественно объявили о своём страстном желании начать с ним новую жизнь, и для этой новой счастливой жизни нужно-то было всего ничего: быстро мотануться за шмотками на старую квартиру. Сигареты торопливо, словно боясь передумать, смотались-таки на бывшую жилплощадь, собрали втихую свои вещички в чемодан и перешли теперь из своего, как они считали, «затхлого прошлого» в «счастливое будущее»…

Юная жена вернулась домой, увидела раскрытые шкафы и тумбы с открытыми ртами. Какие-то вещи валялись за ненадобностью на полу, что-то лежало в пакетах. Наверное, и они сперва тоже должны были уехать, но не влезли в чемодан и были отвергнуты в последний момент… Обиженные, жалкие, они, брошенки, беспомощно, словно предчувствуя свою скорую незавидную участь, тут и там выглядывали рукавами и штанинами, тоскливо и жалостливо наблюдая за хозяйкой, тоже брошенкой, но ещё не осознававшей этого.

Давно ожидаемое, неотвратимое стало для Любы реальностью. Сколько раз в голове она представляла себе этот момент – момент расставания, разрыва, ухода! И всегда это был спор или хотя бы разговор. Иногда ей казалось, что это будет нервная перепалка, с её криками и слезами, иногда бушующая ссора, с битьём посуды и его дёрганым ломанием сигарет на балконе. Иногда ей виделся спокойный вариант – естественный диалог между цивилизованными людьми, принявшими решение расстаться.

Но никогда, никогда она не думала, что это будет такое примитивное, подленькой трусцой, тихое бегство! Бегство без объяснений, без ободряюще пустых, но всё же необходимых ей слов вроде «останемся друзьями, нам было хорошо вместе, но это время прошло, ты достойна лучшего», без благодарности, а ведь им всё же есть – точнее, было – за что быть благодарными, – без… без… без…

Боже, ну почему так больно?! Разве она не была к этому готова?! Была и не была… Так часто случается в подобных разызвестных ситуациях, когда правило не имеет исключений, когда почти всё предсказуемо, потому что это было с другими тысячи и миллионы раз; когда знаешь о боли всё, потому что её описали тысячи и миллионы раз, но сейчас эта боль своя, не книжная, не сериальная, не подружкина, не соседкина.

И эта боль, которую сковывали прежде какие-то надежды, сейчас обретала свободу, стремительно, грубо, с феерической силой разматываясь внутри хрупкого её тела. Как опытный хищник, она сперва отняла силу ног, потом, довольная видом поражённой жертвы, но не желающая останавливаться, захотела большего, и тогда кинжальной резью боль ударила в левую грудь. Насытившись слегка, боль решила развлечь себя: наполнив руки женщины отчаянной силой, заворожённо стала наблюдать, как добыча отчаянно колотит ими по полу, как размазывает по щекам слёзы с дешёвой тушью, как обнимает неистово голову и снова колотит, колотит, колотит…

Устав от однообразной картинки, боль пустила в ход последнее оружие – любимое! Добыча замерла, потом рывком оторвала своё тело от пола, некрепкими ногами подошла к дивану, легла лицом в подушку и затихла. Онемение и безразличие по-паучьи быстро, с тонким знанием дела липкой паутиной накрывали её всю. Бесшумно подоспевшая безысходность другим терпеливым пауком ждала своей очереди, равнодушно разглядывая новое прибежище. Притаившаяся грусть, примостившись рядом и в точности повторив позу лежащей, довольно отметила, что здесь всё обещает ей долгий комфорт и покой…

«Дело сделано, – подводя итог, самодовольно улыбнулась боль. – Можно уходить…»

Бросив уже быстрый, контрольный взгляд, боль почему-то остановилась: а ведь что-то с добычей не так. Что не так? Предчувствие чего-то неопределённого, какой-то непредсказуемости осторожным сомнением задержало её. Предчувствие редко её обманывало – точнее, никогда. Что же это тогда может быть? Боль прокрутила в голове воплощённый план – всё разыграно как по нотам. Виртуоз свой любимый концерт исполняет безошибочно! Но что же тогда не так?! Почему же что-то не даёт той полноты, той довольной уверенности,