Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

(или ГИБДД?) дорожные знаки, и эта деятельность дает ему удовлетворение не только финансовое – он находит в ней социальные смыслы, воспринимает их как художник, творческая личность, обнаруживает вполне убедительные поводы философствовать о дорожных знаках. В остальном жизнь героя выглядит сколь респектабельно, столь и случайно. Случайны друзья, с которыми два раза в неделю нужно ходить в спортзал, а после пить какой-то прозрачный, безвкусный и очень полезный чай, хотя всем троим хочется курить. С друзьями (в общем-то просто приятелями, знакомыми) его связывает лишь равное отсутствие жизненных целей и интересов, суррогатом которых выступают спортзал, совместные посещения ресторанов, суши-баров и тому подобных заведений.

Гришковец мастерски закручивает сюжет романа, в основе которого стоит столкновение героя с подлинным, настоящим, но это не создает никакого событийного развития, кроме опять же реализованного желания качественно напиться. И первым таким событием становится смерть некогда очень важного человека, сестры московского друга, покровительствовавшей Мише в его первых шагах в столице.

Герой потерян, он пытается как-то объяснить ее нелепое самоубийство, мечется от следователе к другу, от друга к жене, пытается найти какие-то завязки… и не находит ничего. Так Гришковец ставит первую ловушку читательскому ожиданию. Читатель ждет развития детективного сюжета, но последний до середины романа так и не трогается с места, а затем как-то теряет остроту, забывается… Однако ближе к концу внезапно завязывается еще один детективный сюжет: опасность от неких бандитских авторитетов грозит уже самому Мише – но и этот сюжет как-то просто заканчивается, так и не развернувшись.

Отношения в семье могли бы стать опорой сюжета, вспыхивает даже немотивированная ревность со стороны жены, но и тут довольно скоро все уляжется. А что делать с детьми и о чем с ними говорить по воскресным дням, Миша тоже не очень знает.

Сюжет этого романа пытался начаться несколько раз, – но так и не начался: не на чем. Не на спортзале же и не на бане его строить… Пустота…

В рассказе Гришковца «Лечебная сила сна» миражность современного бытия обретает анекдотический эффект: его герой, погруженный в цейтнотную жизнь офисного планктона, страдает хроническим недосыпанием. Он спит в московской пробке, хотя бы минуту, на совещании у начальства. Получив командировку в Париж, он составляет себе план ночной экскурсии по городу (другого времени нет), вызывает такси… и засыпает! Париж дает ему самое важное, чего никак не давала алчная и суетливая Москва: сон! Радость и успех приходят к герою после счастливой парижской ночи, когда он сладко спал – и больше ничего. Сон как подлинность? В сущности, явление, действительно, очень важное, необходимое, но достаточное ли? Идеи, ради которой поехал герой в Париж, увы, нет. Как нет ее и у подавляющего числа наших современников, которые отправляются кто в Москву, кто в разнообразные заграницы погостить, отдохнуть, поработать.

Впрочем, выход из этой онтологической пустоты намечается литературой второго десятилетия XXI века. Такую возможность открывает принципиальное расширение предмета художественного познания литературы. Это критическое осмысление ближайшего исторического прошлого, как в романах Ю. Полякова «Любовь в эпоху перемен» (2015 г.) и «Веселая жизнь, или Секс в СССР» (2019 г.). Это новая интерпретация эпох с уже навсегда сложившейся, казалось бы, «репутацией»: свою интерпретацию русской жизни Серебряного века предлагает А. Варламов в романе «Мысленный волк» (2014 г.), а Захар Прилепин обнаруживает возможность новых подходов и к теме Соловецкого лагеря, к эпохе 1920-х годов (роман «Обитель», 2014 г). Попытку постмодернистской деконструкции русского Средневековья предпринимает Е. Водолазкин («Лавр», 2012 г.). Принципиально новую интерпретацию судьбы личности в эпоху сталинских репрессий, обращаясь к судьбам спецпереселенцев, кулаков в эпоху коллективизации и ликвидации кулачества как класса, предлагает Г. Яхина («Зулейха открывает глаза», 2012 г.). О том, как развивались все эти тенденции, мы уже говорили в начале книги, там, где речь шла о современной литературе, а рубеж веков оказывался уже в прошлом.

Вместо заключения

Терпеливый читатель, добравшись до конца книги, понял, конечно же, что писалась она не в одночасье и отражает круг тех вопросов, которые интересовали ее автора на протяжении последних лет. Она включает в себя те мысли и те суждения, которые вызревали и отстаивались долго. Многие материалы, вошедшие в это издание, публиковались раньше – и в периодике, и в научных изданиях.

И все же, определяя ее жанр, менее всего хотелось говорить о сборнике статей. Статьи пишутся на случай: в соответствии с проблематикой научного сборника или же для участия в литературно-критической дискуссии, скажем, в «Литературной газете», когда молчать, горестно размышляя о катастрофическом падении уровня современной литературно-критической мысли, уже просто невозможно. Вырванная из своего контекста, статья теряет многие смыслы, поэтому авторские сборники статей не всегда оказываются удачными.

Это не сборник статей, а скорее записки, посвященные одному кругу мыслей, которые занимали и занимают автора, университетского словесника. Частные записки, дневник, хроники литературной жизни, ведущиеся не участником, но внимательным наблюдателем литературного процесса, – вот как можно было бы определить жанровую природу этой книги. Одна из глав своим названием и содержанием подчеркивает такой ее жанровый статус: «Рубеж веков глазами современника». (Речь идет не о Серебряном веке, а о рубеже XX – XXI веков. Это примечание для господ студентов, которым и то, и другое кажется сущей древностью.) Такой жанр обеспечивает и композиционное единство книги (она не распадается на никак не связанные между собой статьи), и целостность ее проблематики.

А проблематика ее обусловлена двумя важными аспектами существования новейшей и современной русской литературы (диалектика соотношения понятий «новейшая литература» и «современная литература» в книге получает свое объяснение). С одной стороны, это внешние обстоятельства, с другой – внутренние, собственно эстетические.

Если говорить о внешних обстоятельствах, то это, в первую очередь, новые отношения литературы и власти; те жертвы, которые приносила литература на алтарь этих отношений на протяжении всего XX и начала XXI века; утрата литературоцентризма.

К эстетическим закономерностям относятся экспансия модернизма, видоизменения реалистической эстетики, активное взаимодействие между двумя этими эстетическими системами. Внешние и внутренние обстоятельства, переплетаясь, создавали сложнейшую систему причин и следствий, определяющих русский литературный путь XX века и первых десятилетий русской литературы века XXI.

Естественно, литература – это в первую очередь писатели, ее создающие. Этим обусловлено включение в книгу монографических глав, посвященных М. Горькому, В. Набокову, А. Солженицыну.

А о том, как сложилась эта книга, судить не автору, а читателям.

Сноски

1

Скороспелова Е. Б. Русская проза XX века: От Белого («Петербург») до Пастернака («Доктор Живаго»). М., 2003. С. 42–63.

2

Лотман Ю. М. О содержании и структуре понятия «художественная литература»