Смеяться и свистеть - Юрий Дмитриевич Нечипоренко

руки в руку, дотащились до аэродрома. В голом поле стоял вагончик, развевался сачок на ветру и ночевала пара зелёных «кукурузников» – так звали самолёты той марки, которая прославилась ещё со времён войны умением скрываться в зарослях кукурузы.

Мы забрались в брюхо самолётика, поставили под ноги вёдра и после короткого разбега с ужасным тарахтением взмыли в воздух. Не поднимались мы выше облаков, но и от той высоты в пару сотен метров, на которой проходил полёт, дух захватывало. Зелёная земля повисла под нами, округлившись по краям и покачиваясь из стороны в сторону, как огромная ёлочная игрушка – шар на ниточке. Или мыльный пузырь на трубочке. Мы пролетали над неровностями этого шара, и помню, на холме увидели огромный портрет какого-то дядьки, частью выложенный из камня, частью высаженный кустами, так что нос и лоб белели мелом, а затылок кучерявился как настоящий!

Шар на ниточке поворачивался, покачиваясь; под нами бежали поля и луга до тех пор, пока мы не увидели на горизонте трубы и дома большого города. Надо сказать, что всё это время вёдра наши дрожали, бились друг о друга, вишни подскакивали и норовили высыпаться, так что приходилось придерживать их руками и прикрывать носовыми платками… Наконец мы пошли на посадку, сделали круг и очутились на бетонном поле аэродрома, где стояли десяток зелёных «кукурузников» и пято́к настоящих серебристых самолётов. Со свистом в ушах и вёдрами вишен в трясущихся руках мы ступили на землю.

Конец нашего бизнес-проекта был бесславным: оказалось, что здесь на центральном рынке вишни идут в ту же цену, что и на нашем базаре.

Сейчас я думаю, что это был самый удачный мамин проект, самое лучшее предприятие. И пусть вишни не принесли тогда выгоды – деньги, вложенные в этот проект, обратились в чувства. Нас с мамой связало дело, в котором соприкоснулись миры взрослого и ребёнка. Благодаря этому приключению я чувствую её характер в своём: я так же люблю валяться на диване, вздыхать о былых временах и мечтать о великих делах, а потом так же вскакиваю и отправляюсь штурмовать небо в поисках лучшей доли на рынке нынешнего дня. Разве что вишнями не торгую…

Но понял это я, только став взрослым. Когда я вспоминаю эту историю, меня охватывает желание оказаться в детстве, найти там маму и сказать ей то, чего никогда не говорил, что не было принято говорить у нас в семье, но что подразумевалось – как воздух вокруг нас:

– Спасибо, мама. Я тебя люблю.

Теперь я мог сказать это только во сне, и, поднимаясь вверх, как на «кукурузнике», я опять вижу под собою землю, которая покачивается и закругляется по краям…

Я оставляю внизу всё нажитое: дом, работу, зарплату. Рядом со мной мама, мы обмениваемся взглядами. Мы летим на самолёте, мы полны радужных планов.

На двоих у нас три ведра небесных вишен.

Жили бедно – хватит!

Часть 3

Мир

Таня

Скажу «Таня» – и распахнётся что-то… Словно откроешь в хате ставни, отслоишь их от окон – и свет ворвётся в дом.

С Таней мы знакомы с детского садика. Ещё совсем мелкими карапетами ходили в одну группу. Но там я её не помню. А первое воспоминание – когда мы с папой гуляли в парке и вдруг я услышал пронзительный, яркий крик. Кто-то звал меня. Оказывается, это какая-то девчонка меня окликала. Что ей надо от меня?

Впервые меня так радостно звали: она махала рукой и даже пританцовывала, держась за руку своего папы. Мой отец сказал:

– Да это же Таня, Таня Грабовая, ты с ней вместе в садик ходил!

Да, ходили в детский сад, но стоит ли из-за этого так орать? Даже при всём снисхождении к девчонкам такая радость мне показалась неприличной. Хотя, что скрывать, было приятно…

– Это он стесняется, – сказал мой папа.

Осталось с тех пор острое и смешное воспоминание: жаркое лето, листва – сочная, с ярко-зелёным отливом, подставленная на пpocвeт солнечным лучам. Посредине аллеи стоит девчонка в зелёном сиянии и мне рукою машет.

«Грабовая» – мне казалась страшной её фамилия; в песне пели: «Любовь до гра-а-ба-вой доски…» Но папа объяснил, что граб – это дерево такое, редкое, диковинное, в наших местах не растёт…

С Таней мы попали в один класс. И проучились вместе десять лет. Но так ни разу толком и не поговорили. Я посматривал на неё с таким чувством… словно знал про неё какую-то тайну, – вспоминал, как она меня тогда в парке звала.

Таня расцветала. Большие ясные глаза её сияли карим цветом. На щеке, над губой, у неё была родинка – очень милая, какая-то родная. «Родинка» – смешное слово: будто бы родина, только маленькая… Таня стала отличной гимнасткой, она занимала первые места на соревнованиях в нашем городе. Правда, я так ни разу и не удосужился сходить на её выступление.

Я почему-то сразу зачислил Таню в категорию первоклассных девчонок – душевных, прекрасных, наделил её лучшими качествами – и потерял к ней всякий интерес. В старших классах у меня возникли важные задачи: олимпиады по математике, подготовка в институт… Потом я поступил в институт и на каникулах встречался с одноклассниками, видел Таню и даже как-то раз написал ей письмо. В ту встречу мы с ней почему-то заговорили о листьях на деревьях. И когда я нашёл стихотворение японского поэта о прожилках на листьях, о том, как он с детства любил эти прожилки рисовать, а теперь, в старости, с удивлением разглядывает их, – мне показалось, что Тане это будет интересно, и я ей эти стихи переписал… Потом я долго не приезжал домой, не видел её, только слышал, что она не выходит замуж, все предложения отклоняет.

А потом вышла и работает сейчас тренером по гимнастике, маленьких девочек учит в каком-то тихом городке.

Сейчас я почему-то часто о ней вспоминаю. Помню, как-то учительница нам сказала на классном часе: «А сейчас перед вами выступит чемпионка города по гимнастике Таня Грабовая…»

И выскочила из-за двери Таня в трико, и начала куролесить между рядами: ходить колесом, делать стойку на руках, а под конец уселась у доски на шпагат – с гордо отставленной головой. Осанка у неё всегда была прекрасной…

А когда закончила скакать, отдышалась