Смеяться и свистеть - Юрий Дмитриевич Нечипоренко

райского садика – нечто среднее между ланью и лаской. Была она незлобной, даже покладистой, поэтому двоечники любили ходить на её уроки. В отличие от математики, здесь никто не приставал к ним с формулами-головоломками. Анна Ивановна задавала вопросы, на которые они были способны отвечать! Они знали, какая рыба ловится в прудах, какие птицы летают в небесах и какие травы растут в полях. Эти знания сближали их с учительницей, и двоечники старались не пропускать уроков биологии: маялись они на последних партах в надежде, что училка спросит о том, что они знают без учебника.

Однажды двоечники предложили мне не ходить на уроки, а развлечься по-своему. Полдня мы валяли дурака в городском садике, что граничил со школьным двором. Садик был разбит на месте каких-то захоронений: то ли немцев – ещё с Первой мировой войны, то ли белогвардейцев, то ли тифозных или чумных. При посадке деревьев то там то тут появлялись из-под земли кости. Двоечники гоняли этими костями по полю маленький мячик – старались попадать им в какие-то лунки. Верно, это была уличная разновидность гольфа. Двоечники приняли меня в компанию на равных и познакомили как с этой игрой, так и с оригинальным способом добывать себе пропитание.

Погоняв мяч и проголодавшись, они достали рогатки и стали охотиться за воробьями. Подстрелив пару бедных птичек, пооткручивали им головы и общипали, а потом и поджарили на костре, который тут же быстренько развели.

Я разделил с ними эту трапезу. К дичи была подана бутылка портвейна. Закусив, двоечники подсчитали, что три прогулянных урока (история, физкультура и география) проведены с толком, и собрались идти на последний в этот день урок – любимую биологию.

Я двинулся вместе с ними, волоча онемевшие от вина ноги и соображая, каково мне будет явиться в класс навеселе и балдеть целый урок, отводя глаза от учительницы. Они-то, двоечники блаженные, сидели на задних партах, а мое место было впереди – так что и дыхнуть было нельзя.

Первые десять минут я пялился, как баран на новые ворота, в учебник – делал вид, что читаю, и силился прислушиваться к занятию, которое шло своим чередом. Что-то там про головастиков и лягушек, которые где-то зимуют (наверное, там же, где и раки). Всеми силами сдерживал смех, который разбирал меня при виде головастиков на картинке в учебнике. Как со стороны наблюдал реакцию отличниц на вопросы училки и даже ни разу не дёрнул Ирку Фаленду за косичку, чем обычно занимался на уроках биологии, и не услышал «дурака». И без этих невинных развлечений жизнь была прекрасна: я впервые прогулял три урока подряд, наигрался в уличный гольф и попробовал «дичи». В довершение всего, я развлекался уроком биологии: тут рассказывали про всяких зверушек, а я в полудрёме внимал этим байкам.

Шла биология. Бесконечно далека была она от меня, я даже чувствовал к ней лёгкое презрение – это не математика, где надо напрягаться, а что-то вроде сказки про лягушек прекрасных. Ко всем предметам, кроме физики и математики, у меня был иммунитет – в дурном сне не могло привидеться, что они мне понадобятся… Ну, русский язык ещё куда ни шло – писать надо уметь, а все эти истории, географии, биологии уж точно мне ни к чему.

И тут, в лёгкой дрёме, посетило меня виде́ние: море белое и огромное, как зеркало, неотличимое от него по цвету небо и вёсельные лодки. Из лодок достают тазики с водой, где плавают сотнями неведомые твари. Я тащу эти тазики, заношу в большой дом, вынимаю одну из тварей и замечаю с ужасом, что головы у неё нет, зато по туловищу идут какие-то рыльца в два ряда. Рыльца мелкие, как присоски у морской звезды. Но это не звезда. Я поворачиваюсь: передо мной большая книга, в ней на одной только странице тысячи слов, я пытаюсь разобрать хоть что-то и наконец с огромным трудом читаю: «Рыльца в два ряда. Смотри строение нижнего отдела, стр. 1066…»

Поднимаю неведомое животное повыше и обнаруживаю, что внизу у него створки, как у моллюска, опять читаю: «Створки клювообразные, смотри стр. 1660…» Это какой-то ребус, надо всё время всматриваться в неведому зверушку, которая извивается в моих руках, и листать толстенную книжищу. Тут зверушка вдруг испускает струю воды и попадает мне прямо в глаз!

В ужасе я отшатываюсь, закрываюсь рукой – и просыпаюсь. Надо мной стоит Анна Ивановна и спрашивает:

– Чем это ты занимаешься?

Я ещё помню сон и говорю ей сдуру:

– Рыльца считаю!

Вот смеху-то было…

Меня выручил военрук Михаил Иванович, который в этот момент заглянул в класс и сказал:

– Два человека копать яму!

Я поднял руку и произнёс как можно более внятно:

– Можно мне?

Ещё час потом я с приятелем копал в саду яму для мусора и благодарил судьбу за то, что не попался пьяным на уроке, не случился скандал, отца не вызвали в школу и так далее… Тогда я и пообещал себе, что больше жизнь двоечников с их забавами, игрой в гольф чумными костями, охотой на воробьёв и подзаборными пирами меня не будет привлекать.

Когда через несколько лет, уже будучи студентом-физиком, я выбирал специализацию, добрые воспоминания о биологии вывели меня на биофизику. С жизнью биологов я познакомился на Беломорской биостанции, где приходилось тралить всякую живность и изучать морских тварей по определителю, «считать рыльца».

Так что видение моё на уроке было, что называется, сном в руку…

Телефонограмма

Олимпиада – дело необычное: собираются ребята из разных классов, составляется диковинная компания… Все вместе что-то пишут – и рядом может оказаться девчонка, с которой век бы не сидел за одной партой. Хотя делаешь почти то же самое, что и на контрольной или сочинении, но проходит всё иначе, с интригой.

Учительница по математике, Антонина Романовна, сухонькая и бодрая, была похожа на бойкий факториал, который требует число перемножить на само себя, только без единицы, потом на себя без двух… и так далее, в общем, похожа на очень требовательную штуку, что изображается восклицательным знаком. Антонины Романовны боялись как огня все двоечники. Они знали её неукротимый нрав и опасались, что она их быстро помножит на ноль и оставит на второй год, потому что нет предмета страшнее математики. Русский язык ещё как-то можно было вызубрить, но математику надо было понимать, а понимание – это как удача: либо есть, либо нет. Мне