Смеяться и свистеть - Юрий Дмитриевич Нечипоренко

Нас наполнял священный ужас: какие опасности подстерегают в большом городе! Оказывается, даже от сосиски можно окочуриться!

– А здесь я видел, как мужика сбила машина…

Конечно, машина могла сбить человека и в маленьком городе, но здесь эта опасность увеличивалась, потому как и людей, и машин было в десять раз больше и вероятность столкновения возрастала в сто раз (мы всё сразу считали).

– Вот здесь на тётку напали бандиты посреди улицы и отобрали сумку. Тётка кричала, а они запрыгнули на мотоцикл и смылись!

Такое в нашем городке немыслимо: почти все друг друга знают в лицо, мотоциклисты на учёте, так что ворюг сразу бы задержали…

Зуев показывал нам Харьков как опасный аттракцион, средоточие риска и порока: здесь нельзя было зевать, в любую минуту тебя могли обокрасть, облапошить, на тебя могли наброситься и съесть с потрохами.

В довершение всего Зуев нам рассказал анекдот:

«Попали ребята из деревни в город и пошли в зоопарк. Остановились перед клеткой с попугаем. А попугая они ни разу в жизни не видели. Начали его разглядывать, пальцем тычут, друг другу показывают и смеются:

– Ты дывы, який нис!

– А фост який!

– О-хо-хо!

– Ну и чертивня!

– Ото ж дурниця![4]

Тут попугаю надоели насмешки, он поворачивается к ребятам, смотрит на обидчика и говорит:

– Дур-р-рак!

Тот испугался, отпрянул от клетки, прижался к товарищу и отвечает попугаю:

– Звыняйте, дядьку, мы думалы, що вы – птыця![5]»

Этот анекдот нас добил. Мы смеялись до рези в животе над ребятами из деревни. У нас так было заведено, что в городах все говорили по-русски, а в сёлах – по-украински. Выговор парней из деревни в этом анекдоте был передан классно, мы понимали без перевода. В Харькове мы сами почувствовали себя в шкуре этих простаков.

Гусарь заметил, что анекдот имел даже математический смысл: можно ли отнести элемент одного класса (попугая) к множеству другого класса (людей).

Штык спросил:

– По каким признакам судить о попугае?

– На двух ногах ходит и говорить умеет. Чем не человек?

Зуев заметил, что это ему напоминает античный спор: некто дал определение человека как двуногого без перьев, тогда оппонент общипал петуха и предъявил ему…

Гусарь и Штык увлекались применением математики в быту – всё время что-то считали и о чём-то спорили. Но царил в тот вечер Зуев: он был опытнее всех нас. Уже ближе к ночи, после весёлой прогулки, он завёл нас в кафе-бар и показал, какое разнообразие выпивки существует в этом чудо-городе.

Одних коктейлей мы насчитали два десятка: тут и «Северное сияние», и «Южная ночь», и «Какаду». А напитков невиданных! Одного сухого вина пять сортов! (Я тогда даже и не знал, что такое есть, и переспрашивал товарищей: как это вино может быть сухим, как сухой спирт, что ли, в таблетках продаётся?)

Надо было как-то шикануть в таком месте, не ударить в грязь лицом перед Зуевым и товарищами, и хотя я раньше не пробовал ничего подобного, но меня так раззадорили друзья-математики, что я решил прокутить часть «золотого запаса» (накопленные для поездки два рубля). Взял себе по совету Зуева какую-то изумительную дрянь с заманчивым названием. После этого коктейля, который в рот мне не лез, но который я героически высосал через соломинку под взорами боевых товарищей, сразу закружилась голова и перед глазами заходили круги и звёздочки (наверное, это было «Северное сияние»). Все ощущения от попойки в дружеской компании – с онемевшими ногами, осоловевшей головой и весёлыми речами я испытал. Но больше всего запомнилось удивление от нового ощущения: как тело не слушалось меня, словно мне уже и не принадлежало. Не принадлежал мне и последний рубль, который я бездарно потратил на «Южную ночь»…

Как мы добрались до общежития – не помню. Потом Зуев рассказывал, что вёл нас, как поводырь слепых на картине Брейгеля. Там мы не раздеваясь упали с Гусарем и Штыком на кровати и забылись крепким сном.

Нелегко было проснуться утром на следующий день. Голова раскалывалась и ничего не соображала. Кое-как добрались до университета, который мне показался похожим на огромного многоголового змея, выложенного из кубиков. Я сел за стол, получил бумажку с заданиями и таращился в неё часа два, пытаясь разобрать, что же там написано. Не уверен, что мне удалось разобрать толком хотя бы одну из задач, но тем не менее я что-то писал и даже делал вид, что что-то решаю.

Итоги олимпиады были неутешительны. Новобранцы кафе-бара не завоевали никаких мест, и только Зуев кое-как справился с заданиями. Но и для него, победителя международных олимпиад, занятое место в первой десятке было нелестным.

С боевыми товарищами Гусарем и Штыком больше мы по городу не шатались и расстались уже не такими друзьями, как казалось в кафе-баре: неохота было вспоминать горечь харьковского поражения, веселье в баре и итоги олимпиады.

Приехав домой, я решился дать страшную клятву – не увлекаться больше коктейлями. В знак серьёзности намерений я закопал свою самую дорогую, любимую с детства игрушку – резинового мальчика Алёшку, который служил мне талисманом, во дворе под гаражом.

Клятву эту я почти с той же строгостью соблюдаю с десятого класса средней школы. Не так давно я узнал высказывание физика Ландау, что сто грамм сухого вина лишали его способности мыслить логически на неделю… Что же говорить о динамитной смеси «Южной ночи» с «Северным сиянием»!

Лагерь

Путёвкой в лагерь меня наградили за победы на олимпиадах. Лагерь был областным, показательным – что-то вроде мини-Артека. Располагался он в чудесном месте, среди высоких сосен. Упругие колючие ветки норовили ткнуться в лицо, царапнуть острой пощёчиной: идёшь по лагерю и то и дело отводишь, раздвигаешь ёршики на змеистых ручках.

Кроме обязательных развлечений – манной каши, муштры на линейках и игры в настольный теннис – меня встретила и дополнительная «радость» – общение с верзилами, которые обитали в нашей палате. Им поездки в лагерь уже наскучили. Как дети начальства они, верно, имели более глубокое представление о жизни и поэтому целыми днями не сползали со своих кроватей – валялись, словно морские котики на лежбище, и иногда трубили песни басовитыми голосами. Особенно они любили песню про дубы. Как я теперь понимаю, песня эта посвящена экологии, может быть, поэтому «котики» пели её с особой