Смеяться и свистеть - Юрий Дмитриевич Нечипоренко

Я приехал с юга. У нас уже отцвели яблони, а здесь ещё встречались белые лепестки на ветках вишен у высотного здания на Ленгорах. Перед приёмной комиссией факультета, куда я собрался подать документы, выстроилась длинная очередь. Какой-то парень в тельняшке выхватил меня за руку из очереди и отвёл в зал, где заполняли анкеты. Нам всем выдали по листочку с фотографией, по которому пускали на экзамен, – и испытания начались.

Самый сложный экзамен – письменная математика.

Тут дают пять задач, одна сложнее другой, и на их решение отводят четыре часа.

Самую простую задачку можно решить в пять минут, вторую по сложности – за десять, третью – за пятнадцать, четвёртую – за полчаса, и тогда на самую сложную пятую задачу оставалось времени три часа.

А можно было сделать наоборот: начать с самой сложной задачи и решать её все четыре часа – и не одолеть, и потому вообще не решить ни одной задачи.

Я знал, что надо начинать с простого, смог добраться до пятой задачи уже через час и мурыжил её спокойно три часа, так и не решив. В конце концов оказалось, что четыре задачки я решил правильно, и мне поставили оценку «четыре».

На устной математике молодой экзаменатор погонял меня по школьной программе, задал пару задачек и напоследок спросил определение предела. Я знал ответ наизусть и пробарабанил: «Для любого эн найдётся эпсилон…»

На все предыдущие вопросы я ответил верно, и от этого, последнего, зависела судьба: «четыре» означало почти наверняка провал, то есть меня не взяли бы в университет. Ведь конкурс был очень высокий: пять человек на одно место студента. Экзаменатор попросил повторить определение. Я продекламировал то же самое не задумываясь: «Для любого эн…» Тогда он сказал:

– Сядьте, пожалуйста, и напишите.

Я понял, что наступил очень важный момент… В мозгу, как в часовом механизме, выпала какая-то деталь, колёсико, что соединяло слова и мысли, и теперь слова бежали вхолостую, сами собой, как белые стихи.

Для любого эн

Найдётся эпсилон…

Я посмотрел на слова как будто со стороны: в определении надо было переставить местами «эн» и «эпсилон»! Получалось не хуже по ритму и верно по смыслу.

Я протянул экзаменатору письменный ответ. Он поставил «пять».

Дальше было проще. Сочинение я написал по Маяковскому, на четыре балла, но на большее и не претендовал.

Последний экзамен – устную физику – принимали сразу двое: старичок и старушка. Билет я ответил бойко, а задачу решить не смог. Но к концу экзаменов я уже осмелел и стал доказывать, что задача поставлена неправильно. Экзаменаторы слушали меня, качая головами. В конце они задали какой-то пустяковый вопрос о подъёмной силе аэростата. Попросили отойти и посовещались о чём-то. Их вердикт я запомнил на всю жизнь: «Вы недостаточно хорошо знаете физику, но мы хотим, чтобы вы поступили в университет, и поэтому ставим вам оценку на балл выше».

Такое отношение я не забуду никогда – оно было не исключением, а правилом: лучшего приёма в незнакомом городе, в столице огромной страны, было невозможно представить. Создавалось ощущение, что все меня здесь ждали! И не только экзаменаторы – со мной заговаривали незнакомые люди, мне улыбались девушки, и с одной из них мы вместе попали под ласковый июльский дождь, а потом ехали рядом в автобусе и дрожали рядом под мокрой одеждой…

Я благополучно прошёл какой-то предел жизни и мог теперь декламировать, разгуливая по московским садам и паркам, стихи, которые знал назубок и которые мне не понадобились. Словно я сдавал экзамены всем этим липам, яблоням и вишням:

Я знаю —

              город

                       будет,

я знаю —

              саду

                      цвесть,

когда

        такие люди

в стране

           советской

                        есть[7].

Яблони отцвели, образовались уже зелёные костяшки у вишен, но сумасшедше пахли липы.

Семья студента

На первом курсе нас поселили в Дом студента. «Дом» звучит по-доброму: студент – не бездомный человек, он не ютится в задрипанном общежитии, а живёт в своём Доме. Студент становится членом учёной семьи, в которую принимают со стороны. Студенты – примаки́: так называли в русских семьях зятя, которого принимали в семью невесты. В этой семье есть свои отцы, целая череда отцов, начиная с Ломоносова и кончая нынешними академиками и профессорами. А кто же невеста, с кем обручается и на ком женится студент? Один парень из нашей группы даже сочинил стихи – что раньше он по ночам мучился от страсти к прекрасным дамам, а сейчас, взяв пару интегралов, легко засыпает…

Как церковь для монаха, так и наука для студента – невеста, с ней он обручается навечно, ей принадлежит душой и телом. Бывают, конечно, исключения – размолвки и разводы, бывает, и семьи распадаются. Никто от этого не застрахован: монахи тоже могут бежать из монастырей, попы – превращаться в расстриг. У Конфуция были сотни и тысячи учеников, все они считали Учителя отцом.

У нас не было единого Учителя, но все мудрецы мира, гиганты науки, гераклы познания стояли длинной чередой, шеренгой, уходящей в далёкое прошлое, и оттуда, из баснословных времён, они передавали Знание, как эстафетную палочку. Каждый добавлял к этой палочке что-то своё, она покрывалась ростками новых идей и пришла к нам в виде огромного древа познания, которое уже не унести одному человеку, – сотни профессоров и тысячи доцентов тащили эту махину науки, облепив её, как муравьи. Или это бурлаки науки, привязанные к ней, как к великой барже?

Физики сочинили свой гимн на мотив «Дубинушки»:

Эх, дубинушка, ухнем!

Может, физика сама пойдёт,

Подучим, подучим – да плюнем.

. . . . . . .

Голова не вари́т,

А студент всё сидит,

Над конспектами гнёт свою спину.

Сто экзаменов сдал, реферат написал,

А остался дубина дубиной!

Особый смак был, когда гимн пели в присутствии главного факультетского начальника – декана:

Деканат весь кипит,

Сам декан говорит:

«Неприглядна ученья картина».

Мы на это плюём,

                     мы уверены в том,

Что и сам он – большая дубина!

В Доме студента (вернее, до третьего курса в его филиале, в пятнадцати