Смеяться и свистеть - Юрий Дмитриевич Нечипоренко

Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след.

Дуб годится на паркет – так ведь нет:

Выходили из избы здоровенные жлобы,

Порубили те дубы на гробы.

Ты уймись, уймись, тоска,

У меня в груди!

Это только присказка —

Сказка впереди[6].

Один из «котиков» мне казался вполне симпатичным – здоровенный детина, словно богатырь из сказки. Пару раз мы играли с ним в походные шахматы. Думал он с большой натугой, проигрывал, но не терял привычного, чуть тоскливого благодушия, так что я зауважал его, ведь игра в шахматы не входит в джентльменский набор богатыря, а всё остальное он делал с победительным спокойствием, от него веяло силой.

Два прочих «котика» были беспокойнее. Один – жилистый и длинный, с волосатыми ногами (это он вопил, дёргая гитару за струны), другой – квёлый, блёклый весь, словно сделанный из пыльной ваты, с мутным блеском в глазах. Он «пас» вертлявых пионеров, которыми была засыпана спальня. В ход шли ехидные приколы, умыкание вещей – в общем, небогатый набор забав, что мог прийти на ум скучающему остолопу. Все эти гадости портили атмосферу спокойного безделья, бездумья, которым можно было насладиться в лагере.

В таком безделье у меня начали зарождаться новые ощущения: вот, например, девчонка в шортах в первый же день благосклонно посмотрела на меня, и сладко было вспомнить, представить вновь этот взгляд и голос, задающий мне вопрос, располагающий к беседе… О чём бы с ней поговорить? И я, закрыв глаза, начинаю проигрывать возможные фразы, разговоры… И эту звучащую материю блаженства, которую я ткал, растянувшись на кровати в «мёртвый час» (ну и названьице!), – эту материю разорвал ватный хам: он встал с кровати, неслышно подкрался ко мне и ухватил за нос!

Чёрт дери! Я в неистовстве бросился на него с кулаками, а он обхватил своими лапищами мои кисти и утробно захохотал:

– Что, кайфовал, парнишка?

Так они меня кликали – «парнишка». Действительно, хотя я далеко не карлик, но был раза в полтора меньше, чем любой из трёх гигантов, соединённых какой-то тайной связью. И даже тот, что был мне симпатичен, партнёр по игре в шахматы, на чью помощь я втайне рассчитывал, отвернулся от меня в тяжёлую минуту: наверное, защита людишек не входила в задачи богатыря, вот если бы сразиться с чудищем поганым – он бы себя показал.

Тогда я понял: помощи ждать неоткуда. И решил: если ещё раз такое случится, уйду из лагеря. До дома далеко – километров двести, но я что-нибудь придумаю.

Второй день: снова каша и купание и заманчивые кружки́ кино-фото-спорта, опять я встречаю девчонку в шортах, мы интересуемся одним и тем же кружком, фотографируем друг друга, сосны и цветы снимаем на кинокамеру и говорим… Она внимательно слушает меня – так это всё странно…

И снова «мёртвый час»…

Мутный гигант опять прицепился ко мне. Он присаживается на край постели и заводит разговор о моей половой полноценности. Видно, эта гадина подглядывала за мной и заметила девочку в шортах.

– Давайте поглядим, всё ли у него на месте…

Внезапно он наваливается на меня и рывком стаскивает штаны…

– Червяк, голый червяк! – Он отпрыгивает от моей кровати и носится по палате, орёт как сумасшедший…

Я натягиваю штаны и реву.

Богатыри обсуждают особенности моего волосяного покрова.

– Да он же совсем голый! – кричит мутная образина. – Как червяк!

Я одеваюсь, выхожу из корпуса в дремлющий день, пролезаю через дырку в заборе и по горячей улице посёлка направляюсь в дальний край. Здесь, в тени соснового леса, стоит избушка с табличкой «Почта». Беру бланк телеграммы и вывожу печатными буквами:

ПАПА ЗАБЕРИ МЕНЯ ОТСЮДА ЖИТЬ ЗДЕСЬ НЕВОЗМОЖНО

Я вывожу домашний адрес, плачу по пятаку за слово и выхожу. И вдруг чувствую, что всё это я больше никогда не увижу: и эту дорогу на песке, и стройные корабельные сосны, посаженные здесь по указу Петра Первого, – сосны, из которых делают мачты для кораблей. Стоят здесь тысячи мачт, раскачиваются – хотят уплыть, мечтают о море… Словно тысячи кораблей зарыты впритык друг к другу, кораблей-призраков; они сошлись вместе и образовали мачтовый лес – остров погибших кораблей среди степи. Или нерождённых? Загадочное это место – и красивое, но мне приходится отсюда уезжать, расставаться с кашей, кино-фото-спортом, девочкой в шортах…

Остаток дня и следующее утро я слонялся по лагерю, отводя от лица ершистые ветки сосен. Жаль, что не получилось у нас с тобой, лагерь, да, видно, не судьба. И даже бойкие пионеры, как богомолы суетящиеся на своих плацах-площадках, казались мне милыми, но какая-то завеса уже отделяла меня ото всех…

К обеду приехала сестра – прилетела на маленьком самолёте «кукурузнике». Я вошёл в палату, где проходил «мёртвый час», взял чемодан… Все смотрели на меня с удивлением:

– Как, ведь прошло всего два дня – лагерь только начинается, всё впереди!

– За мной приехала сестра. Сейчас у нас самолёт, мы улетаем.

Вмиг отношение ко мне переменилось – какие веские слова: «сестра», «самолёт»!

– Прощайте, – сказал я безразлично, обводя палату последний раз невнимательным взглядом, никак не выделяя ни вёртких пионеров, ни хмурых богатырей.

Ты уймись, уймись, тоска,

У меня в груди!

Это только присказка —

Сказка впереди.

В этой песне я не понимал каких-то слов – например, про жлобов. Это кто такие – жлобы?

А дальше – как в сказке: мы пришли на поле, поросшее плотной травой, влезли в маленький зелёный самолётик, похожий на кузнечика, он застрекотал, задребезжал, побежал, раскачался, подпрыгнул – и полетел. В круглой дырке иллюминатора остался строй сосен и лагерь, домики, и там, в них, – совсем мелкие жлобы на кроватях.

Часть 4

Море

Определение предела

Выпускные экзамены – пора цветения. Белым бисером рассыпаются среди зелени бутончики вишен, смеются запахами яблони, радостные, как весёлые невесты, и салютует лету залпами фейерверков сирень. Залп за залпом запахи взрываются, выстреливаются, вбрасываются в мир, щекочут ноздри, входят в лёгкие, в кровь, во всё сущее – зверей, людей и птиц.

Птицы чувствуют запахи острее всего – они сидят на ветвях и избывают ароматы в свистах и