Необычайное приключение Патрика - Анна Олеговна Никольская

трубу за людьми. Скоро это вошло у него в привычку: он уже узнавал всех соседей из небоскреба напротив – в лицо и по силуэту в окне. Додо изучил их повадки, запомнил расписание дня и знал наперед, что у них будет на завтрак – круассаны или омлет с ветчиной. Патрику казалось, что со всеми этими людьми – жаворонками и сонями, спортсменами и бизнес-леди, пенсионерами и младенцами, влюбленными и расставшимися навеки, веселыми, грустными, болтливыми, молчунами и подозрительными личностями – он знаком уже сотню лет.

Наблюдать за людьми оказалось гораздо интересней, чем читать их книги. В подзорной трубе они были живыми – со всеми своими большими достоинствами и маленькими недостатками. Люди смеялись, плакали, читали газеты. Одни часами разговаривали по телефону, другие – просиживали у окна, глядя в одну точку. Люди любили, ненавидели, встречались и расставались, даже не подозревая, что за всем этим с балкона напротив наблюдает маврикийский дронт.

Лишь однажды его заметила маленькая девочка – лет шести. И то лишь потому, что Патрик решил сыграть с ней в «угадайку». Он давно наблюдал за малышкой и знал, что родители надолго оставляют ее одну. Точнее, они оставляли ее с няней, но та почему-то предпочитала смотреть в другой комнате телевизор, каждый раз запирая девочку на замок. Игра понравилась малышке, а может, ей просто понравился Патрик – этот необычный носатый господин из дома напротив. Но потом пришла няня, и им пришлось прекратить игру.

Обедал Патрик у мадам Катапиллы. Она готовилась к его визитам заранее – красиво сервировала стол и непременно пекла что-нибудь по рецепту покойного Грегори. Потом они пили чай (человек, в котором нет чая, говаривала старушка, неспособен видеть истину и красоту) и отправлялись на крышу – поливать деревья и дышать свежим воздухом. Он был не таким свежим, как в открытом океане, но за неимением большего приходилось довольствоваться тем, что есть.

– Терпеть не могу автомобили, – добродушно ворчала Катапилла, поглаживая ствол клена. – Не перевариваю зной, некрологи, радиопомехи, воздушные поцелуи, электрические мясорубки, очереди в аптеку, канализационные люки, газетные сплетни, королевских особ, консервы в томате, дурацкие законы, пепельницы, игрушки из мегамаркетов, выхлопные газы, колючую проволоку…

– А почему игрушки? – удивлялся Патрик.

– Игрушки непременно должны быть старыми, с чердака или блошиного рынка. Только тогда в них живет душа.

– Я люблю небо, – в свою очередь делился сокровенным Додо. – Особенно в паре с морем, когда они оба синие. Мне нравятся коралловые рифы, паруса, алеющие на горизонте, полная луна, тропический ливень, чьи-то следы на песке, тростниковая хижина, в которой я иногда ночую, старые вещи, поднятые со дна океана, киты, ловушки для лобстеров…

– Хм?

– Когда они пустые, – уточнял Патрик. – Только что пережитый девятый вал, мастерить жемчужные ожерелья, засахаренное варенье из манго, мой старый гамак, мечтать…

– Это я тоже люблю, – подхватывала мадам. – А еще предаваться приятным воспоминаниям.

– О дяде Людвиге.

– О Грегори.

– Он всегда носил шейный платок, а в засуху пропускал стаканчик пальмового вина.

– Он умел мурлыкать, как кот, и говорил на двадцати восьми языках.

– Он спал без подушки, а на лапе у него был алмазный браслет.

– Он всю жизнь отдал мне.

– И мне.

– Мой Грегори?

– Мой дядя Людвиг.

У них было много общего, у Патрика с Катапиллой. Но вместе с тем они слишком отличались друг от друга. Поэтому им и было так интересно вдвоем. Вернее, вдесятером – коты были их вечными наблюдателями.

А вечерами Патрик с профессором спускались в город. Они ужинали в одном из ресторанчиков Чайнатауна, что прятался на задворках Мегаполиса, а потом брали такси и бесцельно колесили по ночным проспектам. Город сверкал, как алмазный браслет дяди Людвига. Он манил и завораживал Додо – гранитными площадями и неоновыми вывесками, людской толпой и несмолкаемым ни на минуту шумом автострад, нескончаемыми вереницами машин и пульсирующим ритмом центральных улиц. Спагетти знал Мегаполис как свои пять пальцев – ведь он в нем родился и прожил почти что шестьдесят лет. Знал и любил, делясь своей любовью с Патриком. Он показывал Додо памятники фельдмаршалам и дворцы принцесс, резиденции старых королей и особняки важных вельмож, бедняцкие трущобы и поселения загадочного карликового народа Пьень, обнесенные колючей проволокой. Они спускались в подземный город Силопагем, расположенный прямо под Мегаполисом, и поднимались на дирижабле выше самого высокого небоскреба, взятого вместе со шпилем. Они исследовали город сверху донизу, вдоль и поперек, не попав, разве что, в зону Ноль, где обитал сам Губернатор и его приближенные.

Все реже вспоминал Патрик о своей «Моцарелле», все чаще думал он, а не перебраться ли в Мегаполис насовсем? Устроиться в каком-нибудь укромном уголке, обзавестись нехитрым скарбом, разжиться деньжатами – он уже понял, что без них в человеческом мире приходится туго. Спагетти рисовал их будущее в самых радужных красках, и Патрику было трудно не поддаться на его уговоры – задержаться тут еще на чуть-чуть. Тем более что с котами мадам Катапиллы они все же нашли общий язык.

Покажите нам птичку

– Я дам тебе условный знак – выну из нагрудного кармашка батистовый платок и вытру им лоб. Только ты смотри – не пропусти!

– А может, ты просто скажешь, например: Патрик, входи! И я тогда сразу войду.

Патрик, правда, не понимал, к чему такие сложности. И почему профессор так нервничает перед этим своим докладом. Разумеется, он знал, что на симпозиуме будет присутствовать сам принц Фердинанд – неистовый любитель пернатых, Спагетти ему все уши об этом прожужжал. Но ведь принц – такой же человек, как все. Разве нет? У него два глаза, пара рук и волосы на голове. Единственное отличие принца от других заключается в том, что его зовут «Ваше высочество», а не просто «господин Такой-то».

– Нет! Будет гораздо эффектней, если ты появишься и заговоришь неожиданно – как в прошлый раз. Ведь как ты не понимаешь? – кипятился Спагетти, в четвертый раз меняя галстук (с собой в Амфитеатр он взял их ровно четырнадцать). – Если я провалюсь, вернее, если МЫ провалимся, то все немедленно рухнет!

– Что ты имеешь в виду?

– Мое доброе имя! Сейчас на карту поставлено именно оно! А главное – перспектива стать директором Института и утерец наконей нос этому Каналье! То есть Лазанье! То есть утереть наконец! –