Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

Покинув Сан-Хосе, беглецы проехали множество поселений, видели немало городов и сполна убедились: Большой мир, как и предполагал папа, стал Мёртвой землёй. Друзей везде встречали запустение и однообразный покров чёрного пепла, сглаживавшего недостатки человеческого мира и готовившегося со временем окончательно упокоить его под своей непроницаемой толщей. Словно на небе взялись вытрясти сразу миллионы, миллиарды погребальных урн из планетарного колумбария. Временами пеплопад продолжался целую неделю, заставляя прятаться под крышами заброшенных зданий и вынуждая беглецов ходить в самодельных защитных костюмах. Последний месяц они даже в ясную погоду не рисковали выглядывать на улицу без респираторов и защитных очков. Обливались потом в нестерпимую тропическую жару, чувствовали себя бедуинами, бредущими по безжизненной пустыне.

– Неудивительно, что во времена Птолемея считалось, будто люди на экваторе плавятся от жары и превращаются в бесформенных уродцев, – без улыбки шутил Дима.

Беглецы проехали Булалакао, Мансалай, Рохас, Бонгабонг, Бансуд, Глорию, Пинамалайан, Сокорро, Викторию, Бако и Сан-Теодоро. Прежде чем добраться до Калапана, заглянули в Пуэрто-Галеру, главный курортный город острова Миндоро. Не пропускали ни единого более или менее крупного населённого пункта, обозначенного на их карте. Меняли машины, когда двигатель очередного внедорожника не справлялся с губительными позёмками всепроникающей пыли. Заглядывали в порты, здания администраций, больницы и самые богатые из встречавшихся особняков – огороженные бетонной стеной и колючей проволокой, они могли стать убежищем для местных жителей в дни катаклизма. По настоянию Димы беглецы жгли сигнальные костры, запускали генераторы и заставляли колонки надрывно передавать записанное друзьями разноязыкое обращение ко всем, кто только мог их услышать. Ответа не было. Ни людей, ни животных, ни самой крохотной букашки.

Единственными живыми существами, кроме самих беглецов, оставались обитатели моря. Лорану изредка удавалось выловить двух-трёх крохотных рыбёшек, у прибоя копошились раки-отшельники, но в целом прибрежные воды пустовали. Однако не в пример им воды открытого моря сохранились в неприкосновенности, словно и не заметили приключившегося на суше несчастья. Освоив «Этерну», беглецы из любопытства взяли курс на восток, к острову Мариндуке, и чем дальше они отплывали от мест, обжитых человеком, тем меньше вокруг становилось пепла. По небу торопились белоснежные фаэтоны с длинными шиловидными хвостами, а в море Рита, нырнув, обнаружила ничем не потревоженную подводную жизнь. Дима тогда обрадовался – сказал, что у беглецов есть надежда отыскать и другие полнокровные уголки Большого мира.

Что бы в действительности ни случилось с людьми, их исчезновение представлялось Рите безмятежным. Они не познали ни боли, ни сожалений. Каждый успел завершить начатое дело, будто почувствовал надвигавшуюся катастрофу, отчётливо увидел неизбежность конца и не стал ему противиться. Выключил плиту, переставил закипавший суп и прикрыл его крышкой. Припарковал машину. Спустился со стремянки и отложил молоток, которым забивал гвозди. Вытянул сети и причалил к берегу. Простился с родными и с самим собой. Лоран и Дима соглашались с Ритой, не могли иначе объяснить отсутствие видимых разрушений: ни опрокинутых строительных кранов, ни разбившихся автомобилей, ни дрейфовавших посудин в море. Кругом тишина и умиротворение навеки замершего дня, отмеченного на всех календарях, в ежедневниках, школьных тетрадях, выпусках газет. Двадцать седьмое февраля двадцатого года. День крушения «Амок Лайта».

За полгода Рита сроднилась с пепельным миром, перестала его чураться и сочла по-своему красивым. Научилась угадывать сокрытые в нём силы, однако погрузиться в его историю не могла. Пробовала увидеть обратное движение растений, как раньше поступала на острове Первородного древа, но те оставались застывшими и на удивление плоскими. Если остров открывался перед Ритой бездонной книгой, легко пускавшей в глубь повествования, то Мёртвая земля лежала перед ней пустым листком, не отмеченным ни единой надписью. Рита знала, что не согласится оставшуюся жизнь бороздить его бесплодные просторы. И Лоран знал. Поэтому принял предложение Риты, несмотря на тяжесть неминуемого расставания с Димой. Каждый из них выбрал собственный путь. Первой от беглецов ушла Клэр.

Всю дорогу от Сан-Хосе до Калапана француженку не покидала мысль о старинной легенде мангиан. С приездом в очередной город, ничем не отличавшийся от предыдущих, её вера в слова Мануэля крепла. Клэр просила Диму вновь и вновь повторять историю вождей, отправлявшихся навстречу призрачному приюту, перебирала собранные Шустовым-старшим факты о судах, пропавших в поисковом треугольнике. Замыкалась и тихо напевала «Разочарованную» Милен Фармер, на заботу друзей отвечала блаженной улыбкой. Потом Клэр с напускной весёлостью начинала рассказывать о родном Ла-Сен-сюр-Мер, о его чудесных улочках, о том, какое счастье просто сидеть с друзьями в кафе: часами беззаботно болтать о пустяках, тешить себя не всегда оправданными надеждами, смеяться и наблюдать за прохожими. «А ты помнишь?» – обращалась она к Лорану и следом просила его подтвердить какое-то из воспоминаний, связанных с их общими знакомыми или с местами, которые они с детства любили навещать, вроде башни в Сен-Мандрие, скал за Нотр-Дам-дю-Мэ или пляжа Дю-Жонке. Клэр боялась, что память обманывает её, искажает истинные события и заменяет вымышленными.

– Мне со школы запали слова учительницы. Я ходила в литературный кружок… Так, ничего особенного. И ходила-то с месяц, а слова запали, да… Так вот учительница нам рассказывала, что Стендаль знал о вреде кофе, но продолжал пить его без ограничений и говорил: «Это вексель в пользу настоящего за счёт счастья в будущем». Вот… Сколько векселей мы в своё время побоялись выдать? Берегли себя, боясь лишиться счастья в будущем, и не всегда успевали быть счастливыми в настоящем…

– Но всё-таки успевали? – спросил Дима.

– О да. Я ни о чём не жалею. И вряд ли жила бы иначе, даже если бы знала, что в итоге… Но иногда стоило быть чуточку смелее. Самую малость.

Дима заботился о Клэр. Нянчился с ней, терпел её капризы, резкую смену настроений. Твердил, что вряд ли запустение поглотило весь мир и Ла-Сен-сюр-Мер вполне мог остаться оазисом старой жизни, обещал однажды добраться до него вместе с Клэр. В минуты просветления она со слезами благодарила Диму, порывисто целовала его и обещала ему держать себя в руках. Когда же ясность в глазах француженки угасала, она злилась, требовала оставить её одну, казалась измученной и постаревшей. Упрямо возвращалась к мысли, что единственный способ вернуться в реальный мир – пройти через дверь, открывавшуюся тем, кто оказался при смерти. Клэр часто рассуждала об этой лазейке, о необходимости действовать смело, но предусмотрительно. Например, войти в приёмное отделение крупной поликлиники и порезать себе вены.

– Опасно, – бормотала Клэр, – но другого выхода нет. Я буду истекать кровью. И когда сердце замедлится,